Норт Дрейвен прибыл — и привёл с собой свои худшие кошмары.

***

Каждый сантиметр моего тела болит, пока я поднимаюсь по этим дурацким ступеням к комнате моей Связанной.

Вокруг больше студентов, чем мне хотелось бы, но после нашей неудачной попытки выманить Усилитель я заскочил в Тренировочный центр лишь на столько, чтобы показаться Целителю и принять душ. Чёрт, душ я принял только потому, что не хотел предстать перед дверью моей Связанной в крови и грязи.

Я не хотел её пугать — и уж точно не хотел рисковать тем, что она меня выгонит.

Телефон настойчиво вибрирует в кармане, и я отключаю его, бормоча проклятие себе под нос. Сейчас мне совсем не нужно выслушивать от Норта или Вивиан про отчёты, которые нужно написать, или про разбор полётов, от которого я увильнул.

Мне нужна только моя Связанная.

Это чувство давит на грудь, сдавливает лёгкие, пока я едва ли не задыхаюсь, но оно не отступит, пока я не увижу её. Я не попадал под такой обстрел с тех пор, как чуть не был выведен из строя Усилителем, и я не осознавал, насколько сильно этот промах повлиял на меня.

Не помогает и то, что всё здание буквально корчится из‑за моей Связанной.

Я привык слышать чушь про неё и мою Группу Связанных — настолько привык, что мой разум отсеивает сплетни ещё до того, как я осознаю, о чём говорят. Проблема в том, что чем ближе я подхожу к моей Связанной, тем коварнее становятся слухи, пока не становится невозможно их просто игнорировать.

— Вы слышали? Эта неудачница напортачила с абортом в туалете.

— Я знала, что от неё одни неприятности.

— Вот что бывает, когда смешиваешься не в своей Группе Связанных.

— Так ей и надо, сучке.

Мне требуется три глубоких, глубоких вдоха, чтобы успокоиться, прежде чем постучать в дверь комнаты моей Связанной в общежитии. Мне хочется развернуться, найти девчонок, которые шепчутся о ней, вломиться в их сознание, выудить их самые тёмные секреты и уничтожить их с помощью этой информации. Но какая‑то часть меня беспокоится, что они не лгут.

Они все верят в то, что говорят.

Это не делает это правдой, но этого достаточно, чтобы ударить под дых — и я не могу оторваться от её двери, чтобы заткнуть их всех. Мне нужно попасть внутрь, увидеть её своими глазами, задать вопросы и докопаться до сути всего этого, даже если правда может отправить меня — и остальную Группу Связанных — в чёртову пропасть.

Я стучу, прежде чем успеваю ещё больше накручивать себя, но когда она не отвечает, новый страх закрадывается в сознание.

Они сказали — неудачный аборт.

А если она там истекает кровью? Если на неё напали? Если случилось миллион других вещей, которые могли бы это объяснить, — и каждая страшнее предыдущей?

Я сам открываю дверь.

Я настоял на том, чтобы иметь копию ключа от её комнаты. Хотя Норт не хотел его отдавать, он доверял мне принимать правильные решения насчёт неё, позволять моему Дару Истины вести меня. Сейчас я рад, что настоял на своём, когда дверь распахивается.

Оли лежит в кровати так, будто умирает: на лбу тонкий слой пота, кожа приобрела зеленоватый оттенок. Её глаза немного расфокусированы — признак боли, а руки отчаянно сжимают живот.

Она выглядит чертовски плохо.

И это слишком хорошо соотносится с тем, что шептали сплетницы в коридоре, несмотря на все доказательства обратного. Мне приходится бороться, чтобы разжать челюсть достаточно, чтобы заговорить с ней:

— Мне нужно, чтобы ты была предельно честна прямо сейчас, Олеандр. Девчонки внизу говорят, что это неудачный аборт. Я проверил твой GPS‑трекер, и знаю, что это невозможно, если только ты не сделала это в кабинке туалета во время обеда. Так что происходит?

Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она быстро моргает, пытаясь их прогнать, но от этого они только катятся по щекам.

— Разве имеет значение, что я скажу тебе? Всё равно ты мне не поверишь.

Она проводит рукой по щекам, на них появляется лёгкий румянец, и она бормочет проклятие.

От этого я злюсь ещё сильнее.

— Просто скажи мне правду.

Она закатывает глаза и резко бросает:

— Ну, это не чёртов аборт и не выкидыш. У меня месячные, и мне очень больно. Так бывает каждый раз. Обычно я могу достать обезболивающее, которое помогает. У меня нет кредитной карты, чтобы заказать доставку, а все аптеки слишком далеко, чтобы успеть вернуться до отбоя. Я здесь надолго. Завтра мне просто придётся опоздать на занятия, чтобы достать этот чёртов «Мидол».

Чистая, абсолютная правда.

Та, что разрывает мою грудь и наполняет вены эмоциями рассказчика — её разочарованием, стыдом и негодованием из‑за всех унижений, которые она испытывает, — захватывает меня. Это словно наркотик: дофамин и афродизиак в одном флаконе. Ничто не сравнится с этим.

Она ещё глубже проникает в моё сердце.

Я медленно киваю, мгновенно принимая решение, как реагировать — потому что она моя Связанная и лежит здесь в боли. Я не могу просто сидеть и принимать это, как бы сильно она ни утверждала, что хочет именно этого. Вместо этого я выключаю свет, и вся комната погружается во тьму.

Она паникует.

Её дыхание становится неровным, что бесит меня, но мой гнев не на неё. Он на весь этот чёртов бардак, в котором мы застряли.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? — хрипит она, но я пока игнорирую её.

Некоторые вещи лучше выражать действием, а не словами.

Я подхожу к кровати, стягиваю кожаную куртку, а затем, подумав секунду, раздеваюсь до трусов. Я не уйду от неё сегодня, и нет никакого шанса, что я смогу уснуть в джинсах — не после той недели, что у меня была из‑за атак Сопротивления. Кости ноют, мышцы кричат, я измотан так, что этого не исправить одним лишь сном.

Ещё большая часть меня хочет, чтобы моя Связанная была в моих объятиях, ничего между нами. Я не могу получить этого так, как действительно хочу, но это будет близко. Чёрт, я могу играть с огнём, и это может стать точкой невозврата для моего погружения в полное безумие. Но эта мысль всё равно меня не останавливает.

Она снова сглатывает и фыркает:

— Ты должен уйти. Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь прямо сейчас.

Я усмехаюсь, снова не утруждая себя ответом на её дерзость. Вместо этого я осторожно переворачиваю её на кровати, освобождая место, чтобы присоединиться к ней. Меня тут же атакует матрас — я морщусь и мысленно проклинаю Норта за эту ерунду. Он явно понятия не имеет, в каких условиях она живёт, и кто‑то из его мелочных и мстительных подчинённых явно в этом виноват. Но когда сломанные пружины впиваются в спину, мне уже не до рациональных мыслей.

Снова моя Связанная паникует:

— Грифон, что, чёрт возьми…

— Просто заткнись, — резко обрываю я, моё раздражение выплёскивается наружу, пока я притягиваю её к груди и убеждаюсь, что она не выпадет из этого жалкого подобия кровати, пытаясь от меня отстраниться.

Я жду, пока не убеждаюсь, что ей удобно, прежде чем медленно, осторожно положить руку на её голый живот под тонкой ночной рубашкой. Моя ладонь теплеет, когда Дар течёт через меня в неё, с лёгкостью отключая болевые рецепторы.

Беззвучные слёзы текут по её щекам.

Она лежит в моих объятиях неподвижно, как доска, между нами ни слова. Я мог бы сейчас многое сказать — в голову приходит дюжина фраз, но вместо того, чтобы затевать ссору, я просто наслаждаюсь тем, что она так близко. На минуту я могу игнорировать всё, что было сказано между нами, о нас, вокруг нас. Я могу просто быть Связанным, заботящимся о самом важном человеке в моём мире. И на мгновение она может просто лежать и позволять мне это.

Когда я удобно устраиваю её у своей груди, наши ноги переплетаются, её голова лежит у моего сердца, она хрипло произносит:

— Спасибо.

Думаю, это всё, что я от неё получу, и я рад оставить всё так. Но затем из неё вырываются новые слова:

— Уйти от тебя было самым тяжёлым, что мне когда‑либо приходилось делать. Эта боль — ничто по сравнению с той.