— Она была не так плоха.

Бравада.

От любого другого Одарённого мне даже не понадобился бы мой Дар, чтобы понять, что это всего лишь слова, — и всё же… правда.

Смогу ли я когда‑нибудь полностью понять эту мою Связанную? Перестанет ли она когда‑нибудь открывать новые слои сложных и неожиданных реакций на вещи, которые выбивают меня из колеи? Лишённая Дара — или, по крайней мере, притворяющаяся таковой, — и всё же она не сочла ужас лабиринта «таким уж плохим»?

Я откидываюсь на дверь, изображая безразличие, хотя отчаянно жажду её ответов:

— Она питается страхом. Большинство Одарённых, столкнувшись с ней, буквально обделываются от ужаса, потому что она становится худшим кошмаром, который им когда‑либо приходилось пережить. Ты не дала ей ничего, даже после того, как она тебя напугала. Это ненормальная реакция.

Её лицо мгновенно каменеет, словно тонна кирпичей внезапно складывается в стену между нами:

— Я никогда не утверждала, что я нормальная.

Эта стена и защита делают меня безрассудным, моё раздражение из‑за этого тупика закипает. Образ ямы с костями всё ещё маячит в моём сознании, и мысль о том, кто или что могло вызвать массовую гибель такого масштаба, не оставив следов, — это не просто смутный страх, на котором я зацикливаюсь из‑за своих защитных инстинктов Связи.

Центральная Связанная грозной и чудовищной Группы Связанных Дрейвенов всегда будет мишенью. Сколько Одарённых хотят, чтобы эта упрямая, решительная, прекрасная, идеальная Связанная лежала мёртвой в яме, такой же, как та, пока не останется никаких воспоминаний о ней? Насколько большой станет мишень на её спине, пока мы слишком заняты спорами о её прошлом?

Сколько времени пройдёт, прежде чем она снова ускользнёт у меня из пальцев?

Мой голос почти дрожит:

— Я думаю, ты совершила ошибку, и вместо того, чтобы признать её и загладить вину, ты только усугубила её. Тебе следовало довериться нам… Что бы ни произошло в той больничной палате, из‑за чего ты сбежала, тебе следовало бежать к нам.

Мой Дар Истины всегда полагался на сознательное, вербальное взаимодействие.

Я могу заглядывать в умы других, чтобы добывать информацию, просеивать воспоминания и узнавать всё, что мне нужно, — но это задействует мой основной Дар. Я точно это знаю, потому что, хотя это требует определённой работы и умозаключений с моей стороны, мой случайный Дар — сенсорная реакция:

Привкус пепла на языке при лжи;

Эйфория чистой, намеренной правды.

Я никогда раньше не ощущал леденящей уверенности страха. Я даже не знал, что это считается правдой, но нет сомнений в том, какой Дар сейчас улавливает ужас моей Связанной.

Она не произнесла ни слова.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как я выяснил пределы своего Дара, и мир, кажется, наклоняется на своей оси. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, вся борьба мгновенно покидает её, постоянная маска, застывшая на лице, тут же рассыпается. Если я думал, что она выглядела измотанной, когда я пришёл, это ничто по сравнению с той мучительной усталостью, которая отчаянно в ней цепляется. Снова мои Узы пульсируют в груди, словно отвечают. Я никогда не знал, чтобы она была так отзывчива, даже к ней, но сейчас во мне закипает неоспоримая ярость из‑за того состояния, в котором она находится.

Её глаза наполняются слезами, но голос твёрд, полон правды, которая вливается в меня, словно наркотик:

— Твои мнения говорят мне, что я поступила правильно, и я не злюсь из‑за этого. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, потому что, по крайней мере, ты, чёрт возьми, дышишь, Грифон. Пожалуйста, уходи. Я всё ещё измотана после Исцеления и не могу сейчас этим заниматься.

Коротко кивнув, я делаю, как она просит, и ухожу, хотя мои Узы гудят от осознания. Нехорошо узнавать, что кто‑то угрожает моей Связанной… или что что‑то её напугало. Но это первый раз, когда она хоть немного подтвердила, что беспокоится о своих Связанных. Я готов поставить жизнь на то, что её страх за нашу безопасность и отталкивает её от нас.

Если я выясню, что произошло, я буду знать, как исправить нашу сломанную Группу Связанных.

Я жду, пока не услышу, как этот жалкий замок щёлкает за моей спиной, прежде чем достать телефон, чтобы организовать охрану у двери, пока я не заменю замок на более надёжный, — и обнаруживаю дюжину пропущенных звонков от Норта и сообщение от Вивиана:

Сопротивление нанесло ответный удар.

Ещё больше Одарённых пропали.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ГЕЙБ

Благодаря этому крошечному листку бумаги, переданному на футбольном матче, мой кузен Тоби изменил ход войны.

Может, я и не знаю этого наверняка, но тошнота, скручивающая желудок, пока я наблюдаю, как Тактические группы мобилизуются и выдвигаются, кажется довольно убедительным подтверждением.

Норт не делится со мной всеми деталями, но узнать, что кажущийся случайным список чисел — это координаты атак и массового захоронения, шокирует. Как он наткнулся на такую информацию — загадка, но Нокс рвётся его допросить.

Возможно, это ностальгия или какое‑то давнее чувство вины из‑за состояния моей собственной разрушенной семьи, но, покинув Тренировочный центр, я возвращаюсь, чтобы переночевать в комнате своего детства. Я жалею об этом в ту же секунду, как моя голова касается подушки: кажется, это место полно призраков, и мне требуется вечность, чтобы уснуть.

Даже зная, что Сопротивление наращивает атаки и что для всех нас всё будет только ухудшаться, я оказываюсь абсолютно бесполезен, когда Киеран Блэк приходит к дому моих родителей, чтобы сообщить: Тоби похитили члены Сопротивления за мгновения до того, как до него добрались наши.

Это последнее, чего я ожидал, открывая дверь и уже хмурясь из‑за того, что дверной звонок звенит в пять утра в понедельник. Мне не следовало быть здесь, ему не следовало сообщать мне это, а Тоби не должен был оказаться тем Одарённым, кого забрали. Ничего из этого не имеет для меня смысла, и волна замешательства вызывает такую боль в животе, что в итоге я наклоняюсь к идеально подстриженным кустам и меня рвёт. Приступ такой сильный, что к моменту, когда он заканчивается, по моему лицу текут слёзы — я уверен, что это не настоящие слёзы, потому что во мне не осталось никаких эмоций. Нет, они все скопились вокруг роз, которые отец купил для мамы, просачиваются в мульчу, высыхают и отравляют корни новым ужасом этого глупого и бессмысленного конфликта.

Как только дрожь прекращается и разум снова включается, единственная мысль — о моей Связанной.

Её безопасность, её благополучие, её присутствие: я хочу её и боюсь за неё, пока ко мне не возвращаются хоть какие‑то ощущения, — только страх терзает меня так сильно, что, кажется, я уже должен истекать кровью.

— Дормы… Мне нужно… Оли… — Киеран не задаёт вопросов и не колеблется: прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы выпрямиться, он хватает меня за руку, и его Дар рывком переносит меня через пространство, мгновенно выплёвывая у двери комнаты моей Связанной. Дверь закрыта, нетронута, выглядит точно так же, как каждое утро, но лёд всё равно пробирает меня до костей.

«А если её тоже нет?»

— Она там. Я только что связался с Шором, и он подтвердил, — голос Киерана вырывает меня из паники, мир вокруг снова обретает чёткость, и я осознаю, насколько глубоко погрузился в хаос.

— Чёрт, прости. Я в порядке, я не собираюсь терять контроль и Обратиться, я просто… хотел знать, что с ней всё хорошо.

Мой голос постыдно слаб, но он лишь пожимает плечами в ответ:

— Ты беспокоишься о своей Связанной и хочешь убедиться, что она в безопасности — именно так ты и должен реагировать, Гейб. Искать у неё утешения — это не плохо.

Уставившись на свои босые ноги, я не решаюсь посмотреть на него:

— Но и не совсем хорошо, правда? Не похоже, чтобы ей было до этого дело, и жалко, что я не могу просто это принять.

Коридор молчит: все студенты ещё спят. После паузы Киеран тихо отвечает: