Меня передергивает от отвращения, но его не слишком тонкая стратегия изматывать меня в лагерях Сопротивления сработала достаточно хорошо: я могу войти в эту комнату, не выпуская остальных теневых созданий, чтобы они не поглотили всё чёртово здание. Возможно, в этом что‑то есть.

Гейб заходит первым и отводит взгляд от неё в ту же секунду, как переступает порог. Двое других вообще никак на неё не реагируют.

Если бы во всём этом можно было найти хоть каплю юмора, я бы насладился тем, как хорошо они скрывают свою абсолютную одержимость ею — настолько, что теперь она съёжилась перед лицом последствий своей детской выходки. Но мне не до этого. Я вхожу в комнату следом за ними, переключаясь на гипербдительность — стратегию выживания, от которой я отказываюсь лишь потому, что она слишком полезна в мире, где я живу, как бы ни спорили с этим мои терапевты.

Комната — одно из самых суровых помещений в офисах Совета, её используют, только когда допросы уже на последних этапах «чистого» ведения. Одарённых, оказавшихся здесь, обычно переводят в камеры содержания, а затем применяют иные методы.

Несмотря на свою плейбойскую маску Дрейвена и тщательно подобранные умиротворяющие слова, Уильям явно имеет собственное мнение о нашей маленькой беглой Связанной и о том, чего она заслуживает за то, что последние пять лет тратила наше время и ресурсы. Неудивительно, что он послал к ней Оливию.

В тот момент, когда взгляд девушки скользит от изучения остальных и сталкивается с моим, она тут же отворачивается, сглатывает и опускает голову. Я не могу не усмехнуться над ней — я отлично разбираюсь в манипуляциях, которыми без контроля пользуются Центральные Связанные. Даже Норт слишком сосредоточен на её сжавшейся фигуре, чтобы выразить неодобрение. Она выглядит жалкой: совершенно измождённой и поразительно маленькой, сгорбившись вот так.

Моя мать играла в те же игры.

Прятала монстра, таящегося внутри, завёртывая свои садистские наклонности в оболочку хрупкой женщины, разыгрывала беспомощность и уязвимость, чтобы никто даже не догадался о глубине порока внутри неё, и льстила объекту своих желаний, чтобы никто не заподозрил той жестокости, к которой она всегда так стремилась.

Даже когда мой разум погружается в водоворот мыслей, мой Дар и Узы остаются под контролем в моей груди.

Когда я чувствую, что хватка над рассудком начинает ослабевать, я инстинктивно проверяю барьеры в сознании. Гриф всегда был непреклонен в отношении моих границ, но он не может не улавливать кое‑что из того, что мой разум проецирует. Хотя это случается редко, такое уже было, и однажды он даже случайно оказался в моём сознании из‑за силы моей реакции на травму.

Если бы он увидел работу моего разума сейчас, ему стало бы ясно: внутри моей кожи живут два существа. Возможно, я не контролирую себя, свои мысли или тени, но Узы держат всё под контролем за меня.

Узы оберегают нас обоих.

Когда она заставляет мой взгляд — наш взгляд — вернуться к сжавшейся девушке, меня поражает тошнотворное осознание: теперь она оберегает не только нас двоих, но и нашу Связанную.

«Если они узнают о нас, что они сделают с ней?»

Я мгновенно давясь желчью, рефлекторно проглатываю её, хватаю стул и натягиваю на лицо усмешку. Я убеждён, что Узы позволяют это только потому, что не понимают эмоций — они никогда не могли по‑настоящему постичь человечность, — ведь они всё ещё не дают мне отвести взгляд от девушки.

А я отчаянно хочу отвести от неё взгляд.

Тем более когда она снова поднимает глаза и медленно оценивает каждого из нас: сначала Грифа, затем Гейба. На Норте она слегка запинается — что‑то в моём брате пробивает её и без того повреждённую оболочку, — прежде чем снова посмотреть на меня.

На этот раз я готов к реакции моей Связанной.

«Если ты сделаешь что‑то с ней — если мы поступим вопреки ожиданиям Норта и Грифа — они убьют нас обоих. Что бы они ни говорили, они принадлежат этой девушке».

Ей это совсем не нравится, но она замирает достаточно надолго, чтобы я смог вернуть себе немного контроля, прежде чем она наконец отвечает: «Они не могут нас убить. Никто не может — теперь, когда у нас есть она».

«Чёрт возьми, эта девушка никогда не получит меня. Только через мой труп».

Невозможно лгать Узам, живущим в твоём собственном разуме, я это отлично знаю. Но есть много истин, которые она тоже не может отрицать.

«Она не хочет нас, а я не хочу её. Я скорее умру, чем прикоснусь к ней».

Я всё ещё полностью поглощён борьбой с кипящим кошмаром внутри себя, когда Гейб фыркает и резко бросает:

— Нам вообще стоит спрашивать, где, чёрт возьми, ты была? Или почему сбежала?

Её дыхание меняется — моё восприятие её обостряется до остроты лезвия, — но она не отвечает ему. Её взгляд продолжает метаться между нами, словно она пытается понять, кто из нас окажется слабым звеном, где она сможет найти точку входа в наши умы, чтобы полностью разрушить Группу Связанных.

Гейбу девятнадцать. Он потерял отца во время атаки, затем мать — из‑за угасания, вызванного горем Связанных, — и только что провёл два дня, устраняя последствия ударов Сопротивления. Он не спал, не ел, не прошёл разбор полётов, ни разу не пожаловался и не поставил под сомнение ни один приказ. Я не так близок с ним, как с Грифом, но это связано исключительно с разницей в возрасте, а не с его характером.

Он заслуживает лучшего, чем эта жалкая девушка.

Норт тоже это видит и отвлекает её внимание от Гейба с помощью безупречной маски советника, которую он довёл до совершенства:

— Тебя было очень трудно найти. Я потратил уйму ресурсов, чтобы тебя отыскать.

Она начинает выглядеть так, будто вот‑вот заплачет, будто какие‑то слёзы помогут ей выкрутиться, и я слишком обеспокоен тем, что она права, чтобы позволить этому случиться без единого слова:

— Мне было интересно, как ты выживала там. Предполагаю, ты продавала себя — больше тебе нечего предложить. Мне придётся дождаться результатов тестов, прежде чем завершить Связь и получить то, что мне причитается от тебя.

Она тут же сбрасывает вид несчастной девочки — в её глазах вспыхивает возмущённый огонь, мгновенно сжигающий слёзы, и нет сомнений, что они были лишь частью её уловки, чтобы выпутаться из неприятностей. Она в ярости от того, что я раскусил её маленькие игры разума, но она понятия не имеет, что я в них лучше, чем она когда‑либо сможет надеяться.

Моя мать позаботилась об этом.

Она практически рычит сквозь стиснутые зубы:

— Это предполагает, что я хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Чёрта с два, Дрейвен.

Она плохо переносит отказ, и подстёгивать её эго невероятно приятно, особенно когда она реагирует вот так:

— И как именно ты остановишь меня, Связанная? В анализе крови не проявилась твоя способность — какие козыри ты от нас скрываешь? Или ты неодарённая и просто пустая трата места?

Насилие, вспыхивающее в её глазах, действует на меня и мои Узы, как наркотик, но по совершенно разным причинам. Узы жаждут кровожадной Связанной, которая разделит с нами жизнь.

Я хочу использовать это насилие, чтобы уничтожить её.

Гриф едва заметно меняет позу, достаточно, чтобы предупредить меня: он недоволен моими словами и вмешается, если я не заткнусь. Гейб бросает взгляды на нас обоих, не скрывая беспокойства, но девушка просто смотрит на меня. Она не моргает, не отступает, и я удерживаю этот пронзительный голубой взгляд, пока не убеждаюсь, что она точно знает, насколько я её ненавижу.

Она вздрагивает, когда Норт хлопает конвертом по столу, — мой брат отвлекает её внимание и, пристально глядя на неё, пододвигает конверт.

— Этот телефон должен быть при тебе постоянно. Если я позвоню, ты ответишь. Если мне придётся звонить второй раз, тебя ждут серьёзные неприятности. Если ты не возьмёшь трубку, я буду считать, что ты либо сбежала, либо тебя похитили, — и я брошу на твои поиски все ресурсы, находящиеся в моём распоряжении. Это понятно, Фэллоуз?