Хотя сообщество Одарённых сочло это неприемлемым, вопрос о том, как договориться о разрешении, разделил население на два лагеря. Совет Западного побережья считал, что нам нужно укреплять отношения с неодарёнными и мирно жить рядом с ними. Совет Восточного побережья хотел сегрегации: чтобы Одарённые были полностью отделены от неодарённых, неподвластны их законам и заботам.

Зария с ухмылкой выкрикивает:

— Проскальзывание силы. Простая ошибка.

Когда она бросает на меня кокетливую улыбку, будто я должен быть впечатлён тем, как она по команде выдаёт официальную линию, я отвечаю ей уничтожающим взглядом. Едва успеваю поправить выражение лица, прежде чем повернуться обратно к профессору, но Кайл насмехается над кислым видом Зарии и снова начинает болтать о нашей «маленькой стычке». Это прикрывает меня лучше любых слов, и когда я наконец растягиваю губы в ухмылке, остальные студенты наверняка думают, что я злорадствую над ложью и пропагандой, которую здесь раздают, будто я в курсе шутки. Профессор кивает мне с удовлетворённым видом — купленный и оплаченный худшими Одарёнными в мире.

Уокер бросает на меня взгляд и тихо смеётся надо всей этой сценой — только его веселье искренне. Все смешки и шутки, перешёптывания по комнате направлены против всех, кто «ниже» нас — что бы это, чёрт возьми, ни значило. Не только неодарённые гибнут от рук Сопротивления, или нижние уровни, или даже просто вооружённые силы Дрейвена.

Сомневаюсь, что хотя бы половина студентов в этой комнате доживёт до тридцати, если план Дэвиса по войне воплотится.

Интересно, насколько забавным они бы это нашли?

Мой телефон снова начинает мигать в сумке, и раздражение пробегает по спине — наверняка это звонит мама: с такой настойчивостью это может быть только она. Я уже собираюсь собрать вещи и состряпать историю о семейной чрезвычайной ситуации, лишь бы выбраться отсюда, когда звук тяжёлых шагов прерывает лекцию. Профессор замолкает на полуслове и бросает взгляд на дверь — как раз вовремя, чтобы увидеть, как она распахивается и внутрь марширует полдюжины мужчин в форме ополчения. По привычке я бросаю взгляд на Уокера, но он тоже хмурится при виде этого зрелища.

Затем, после мгновения потрясённой тишины, в лекционный зал практически непринуждённо входят трое Одарённых. Я сразу их узнаю.

Все трое — Тестеры, этакая разновидность «ищеек» среди Нейро, которым посчастливилось извлечь выгоду из Дара, совершенно бесполезного вне войны. Благодаря Дэвису они теперь практически охотники за головами, и у каждого из них есть своя команда подчинённых, отправляющихся на разведывательные вылазки в поисках редких Даров, которые могли бы впечатлить Дэвиса или моего отца настолько, чтобы заслужить их благосклонность.

Это настоящая охота на ведьм, только предатель дела — вполне реален. Мне совсем не хочется, чтобы меня выволокли отсюда и допрашивали эти типы.

Пригнувшись, я наконец хватаю телефон и вижу дюжину сообщений и пропущенных звонков. Все они — от мамы, как я и подозревал, только она не пытается меня ни в чём убедить. Вместо этого — поток отчаянных сообщений, предупреждающих меня о том, что надвигается, чтобы я успел прикрыть свою задницу.

«Покинь занятие и возвращайся домой немедленно. Разведывательные группы твоего отца зачищают школу, чтобы выяснить, где утечка. Если попадёшься в эту заваруху, опоздаешь к ужину».

Мама точно плевать хотела на то, во сколько мы сядем за стол, но Дэвис знает, насколько привередливы мой отец и остальные семьи голубых кровей, — так что предлог подобран идеально. Чёрт, мама могла бы нанести серьёзный урон их планам, если бы только обрела совесть и осознала, что она — кусок дерьма за то, что остаётся здесь и поддерживает их дела.

Я засовываю ноутбук в сумку и игнорирую взгляды, которые бросают на меня другие студенты. Профессор не обращает внимания на то, что я вдруг встаю и уверенно направляюсь к двери, — даже после того, как Кайл окликает меня, пытаясь выяснить, почему я ухожу. Разведывательные головорезы лишь слегка кивают мне в знак признания, когда я прохожу мимо них, и стыд, который я испытываю из‑за того, что ношу имя своего отца, наконец‑то имеет свою светлую сторону.

***

Я пытаюсь дозвониться до своей Связанной дважды по дороге домой. Первый звонок — чуть раньше, чем я обычно получаю свою ежедневную порцию её бравады и остроумия, так что я могу подавить мгновенный страх, поднимающийся в груди, но вторая попытка — точно по расписанию. Когда она не отвечает и на этот раз, страх разрастается, пока паника не берёт верх над здравым смыслом. Ну, не совсем: я понимаю, что не стоит ждать, пока окажусь под крышей отцовского дома, поэтому, сворачивая в закрытый посёлок, где стоит особняк моих родителей, я нажимаю кнопку вызова номера Норта Дрейвена.

Его пренебрежительный тон, когда он сообщает мне, что она получила травму во время тренировочного лагеря, за участие в котором дают спортивные зачёты, заставляет мой Дар вопить о его крови. Хотя он быстро уточняет, что она побывала у Целителя и теперь спокойно спит, отходя от последствий, у него нет ни малейшего желания делиться какими‑либо подробностями или брать на себя ответственность за то, что моя Связанная пострадала под его присмотром.

К тому моменту, как он произносит свои прощальные слова перед тем, как бросить трубку, словно я какой‑то жалкий неудачник, я почти ослеп от ярости.

Каким‑то образом его голос звучит одновременно бесстрастно и самодовольно, когда он цедит мне:

— Тебе придётся отложить свои дальние сплетни и показуху, Бэссинджер, потому что я не могу тебе помочь. Некоторые из нас заняты более насущными проблемами.

Контроль над моим Даром снова натягивается до предела, но на этот раз мне удаётся обуздать его прежде, чем я вырву руль из колонки. И хорошо. Объяснять это отцу — исключено, а мама лишь использует эту историю как рычаг, чтобы задержать меня здесь подольше.

Когда я паркую машину в роскошном гараже родительского дома и глушу двигатель, я сижу в тишине целую минуту, глядя на персонал, который полирует один из роллс‑ройсов моей мамы. Никто из них не смотрит в мою сторону, даже когда время тянется, а едкая оценка Дрейвена оседает на моей коже, словно сыпь. Я ненавижу этого ублюдка, но ещё больше ненавижу то, что он снова напомнил мне о том дурацком пузыре, в котором я вырос.

Остальные студенты всё ещё сидят в лекционном зале, и их мозги перемалывают головорезы Дэвиса. Моя Связанная лежит и восстанавливается, потому что ей приходится учиться защищать себя от тех же людей — и я не могу ни возразить против этого, ни защитить её, даже когда наконец окажусь рядом с ней.

Это кажется жалким и ничтожным, но я хочу что‑то дать своей Связанной.

Она чертовски настороженно относится к принятию чего‑либо от своих Связанных, поэтому я копаюсь в телефоне, пока не нахожу что‑то достаточно маленькое, чтобы она приняла это, и что можно доставить на кампус, не вызвав истерики у Дрейвена, а затем отправляю сообщения им обоим:

Норту — чтобы сказать ему, что он ублюдок.

Своей Связанной — чтобы успокоить её и, надеюсь, хоть немного утешить.

Затем я наконец заставляю себя выйти из машины и войти в особняк с намерением забаррикадироваться в своей комнате и игнорировать семью до конца вечера. Едва я успеваю переступить порог, как обнаруживаю, что мама ждёт меня в холле.

Скрестив руки и недовольно поджав губы, она постукивает ногой по мраморному полу в нетерпеливом ритме, сверля взглядом герб семьи Бассинджер, будто он каким‑то образом заслуживает её гнева. Хотя вокруг неё работает десяток слуг, все они буквально дрожат от страха, убираясь, бросая на неё осторожные взгляды и стараясь не подходить слишком близко. Я не могу представить, чтобы кто‑то из моей семьи, увидев её в таком состоянии, сделал какой‑либо другой вывод, кроме того, что она в ярости, абсолютно разъярена, — но я вижу всё так, как есть на самом деле.

Моя мама напугана.

Что‑то серьёзное произошло.