Мы не готовы справиться с этим, несмотря на все мои усилия и усилия других Одарённых, которым действительно не всё равно — в отличие от большинства. Я единственный член Совета, который приходит в офис и работает всю ночь напролёт в ответ на случившееся, единственный Одарённый с креслом в Совете, кто хмуро изучает карту известных лагерей сортировки и планирует разведывательные миссии в попытке найти пропавших. Я единственный оставшийся член Совета, кто чувствует себя опустошённым на рассвете — без каких‑либо новостей.

Остальные появятся позже днём на собрании, но сама мысль о том, чтобы сидеть напротив них всех, наполняет меня такой яростью, что, возможно, мне стоит его отменить или отказаться от участия. Это было бы не просто удобно — это необходимо, учитывая, что мы все должны быть здесь и что‑то делать: работать с Так‑командами, реагировать на угрозу, проверять, как строители в Убежище обеспечивают безопасность людей, или заниматься чем‑то ещё полезным.

Единственная участь хуже этого собрания, конечно, — вызов в Дрейвен из‑за того, что моей Связанной грозят дисциплинарные меры за проступок. Мне даже не нужно спрашивать: каждой клеточкой своего существа я знаю, что за этим стоит Нокс, и теперь мне придётся осторожно балансировать между травмой моего брата и тем ущербом, который тайны моей Связанной наносят всем нам.

Без сна, без еды и без единой минуты тишины с той секунды, как мы получили известие о похищениях, почти невозможно спорить со своей Связанной и противостоять её требованиям — так что нет худшего времени для того, чтобы находиться рядом с ней. Мне требуется десять минут, чтобы успокоиться достаточно для того, чтобы собрать ноутбук и кое‑какие документы для чтения по дороге, прежде чем уехать.

В тот момент, когда я открываю дверь своего кабинета и делаю шаг в коридор, ко мне разом бросаются с десяток человек, будто ждали у моей двери часами. У каждого в руках кипы бумаг и планшетов с данными, и все начинают говорить одновременно, их взволнованные голоса становятся всё выше, пока они борются за моё внимание:

— Советник Хеннесси пытался дозвониться до вас по поводу своих опасений насчёт переезда ради безопасности, это становится довольно срочным, потому что в его летнем доме сейчас слишком холодно…

— Советница Талли не может связаться со своим флористом, который был из этого района, есть ли какие‑то новости…

— Советник Шарп хочет знать…

Одно лишь упоминание этого невыносимого мерзавца обрывает моё терпение пополам, и все разбегаются, как перепуганные мыши, от рыка, который я выпускаю в гневе:

— Довольно! Я не позволю, чтобы меня атаковали прямо у входной двери, а вы все выдвигали требования, которые сочли нужными ваши начальники! Возвращайтесь к своим советникам, передайте им, что я буду на собрании и рассмотрю их опасения там. А до тех пор перестаньте паниковать и вернитесь к работе на благо сообщества, а не только тех, кто щёлкает пальцами с своих мягких кресел!

Я успеваю сделать ещё три шага по зданию, прежде чем меня останавливает очередной самодовольный протяжный голос:

— Советник Дрейвен, вы не считаете, что ситуация заслуживает паники?

Повернувшись на каблуках, я вижу рядом с собой Даниэллу с невинным выражением лица — настолько же подлинным, как и тот «Ролекс», который Шарп подарил мне, когда я занял своё место в Совете. Коробка, в которой он лежал, стоила больше, чем сами часы, — оскорбление, которое он даже не пытался скрыть.

— Этот «вопрос», как вы его называете, — ужасное и бессмысленное преступление против нашего сообщества. Это акт войны, совершённый бесхребетными и садистскими немногими, кто использует имеющуюся у них власть, чтобы сеять страдания ради собственной выгоды. Они упиваются нашими страданиями, нашими страхами и нашим расколом. Я не поддамся их желанию спровоцировать панику, которую они могли бы использовать, — просто не дав им этого.

— Будьте уверены, Даниэлла, это злодеяние не останется без ответа.

Она ухмыляется в ответ, будто что‑то выиграла, будто ей удалось как‑то забраться мне под кожу, хотя на самом деле всё наоборот. С каждым словом, слетающим с моих губ, моя решимость только крепнет. Терпеть присутствие столь очевидных сочувствующих Сопротивлению — непростая задача, но безопасность моего сообщества и наиболее уязвимых Одарённых стоит личных жертв.

Независимо от нашей текущей ситуации, я по‑прежнему считаю, что моя Связанная стоит этих жертв.

Телефон вибрирует в кармане, словно напоминая мне о текущем положении моей Связанной и о том, как мало внимания я хочу тратить на эту мерзкую женщину. Меньше чем за минуту я успеваю успокоить тех немногих Одарённых на пути от моего офиса к машине, кто заслуживает такого внимания, после чего Рейф везёт нас к кампусу колледжа, и мы не обмениваемся ни словом.

Вздох, который я испускаю, когда здания появляются в поле зрения, пропитан усталостью и всепоглощающим разочарованием, которые я пытаюсь — и, вероятно, безуспешно — скрыть с лица.

— Мистер Шор звонил, появились новые обстоятельства, которые он должен обсудить с вами лично. Должен ли я сообщить ему, чтобы он встретился с нами здесь, сэр?

По крайней мере, моя натянутая улыбка Рейфу искренняя — ощущение её на лице приносит облегчение после столь долгого ношения маски «хорошего советника».

— С учётом ситуации, ради которой я сюда приехал, боюсь, присутствие Грифа только усугубит дело. Мы можем встретиться с ним в поместье после того, как закончим здесь.

Рейф легко кивает, ловко лавируя в печально известной переменчивой пробке — так, как мне никогда не удавалось, — пока мы не оказываемся перед административным зданием. Десятки студентов ходят вокруг: одни целеустремлённо, другие явно просто убивают время между занятиями. Нет никаких признаков того ада, в который, я уверен, мне предстоит войти. Глубоко вздохнув, я стираю всякое выражение с лица, благодарю Рейфа, выхожу из машины и поднимаюсь по лестнице.

Проведя рукой по костюму, когда вхожу в приёмную, я стараюсь не морщиться от того факта, что всё ещё ношу его — я надел его вчера утром. Мнущийся и небрежно выглядящий, я не сомневаюсь, что кампус будет обсуждать стремительное ухудшение моего внешнего вида из‑за отказа моей Связанной.

Им всем нужно скорректировать восприятие реальности.

— Спасибо, что позвонили, Шерри. Я разберусь с этим, так что вам больше не придётся смотреть на мою рыдающую Связанную.

Помощник декана Майера поднимает взгляд от стола, и облегчение заливает её лицо в ту секунду, как она видит меня.

Бросив взгляд через плечо на мою Связанную, она отвечает:

— Она вовсе не доставляет хлопот, мистер Дрейвен. Просто я думаю, что ей нужна поддержка.

Я знаю Шерри дольше, чем у меня были настоящие отношения с Ноксом, — из‑за проклятого влияния моей тётки, — и гримаса, которую она делает в ответ на мой резкий тон, пробивает ту дикую ярость, в которую меня вогнали сплетни. Я мгновенно сожалею о своём тоне и поворачиваюсь к ней с раскаявшимся видом:

— Прошу прощения за то, что позволил своему разочарованию взять верх надо мной, Шерри, вы определённо не заслуживали такого обращения. Мой брат допустил ошибку из‑за собственных разочарований, и наша Связанная снова несёт на себе основную тяжесть сплетен. Трудно ориентироваться в этих противоречиях, и я не справляюсь.

Это максимально близко к тому, чтобы критиковать его — дальше я себе не позволял.

Вина пронзает мою грудь, и требуется вся моя сила, чтобы не схватиться за неё в отчаянии. Последнее, что мне нужно, — чтобы ко мне вызвали Целителя из‑за реакции на собственные неудачи.

Шерри издаёт тихий вздох, качает головой и спешит меня успокоить:

— Она такая юная и без родителей! Хорошо, что у неё есть вы.

Я снова бросаю взгляд на свою Связанную, но она смотрит в пол, а слёзы по‑прежнему безостановочно текут по её щекам. Вокруг неё витает аура ярости, а не страдания, и я не понимаю, как Шерри могла принять это за что‑то другое.