***

Несмотря на нехарактерную тишину в общежитии и удушливо мрачную атмосферу на территории кампуса Дрейвен, только когда мы доходим до столовой, моя Связанная, кажется, начинает осознавать опасность, в которой мы все оказались.

Когда она оглядывается на меня через плечо — по‑настоящему смотрит на меня впервые с тех пор, как я пришёл к её двери, — мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на неё.

Я не могу перестать одержимо следить за ней. Не знаю, дело ли в том, что она моя Связанная, или в неоспоримом факте, что это самая красивая девушка, которую я когда‑либо видел, — но я не могу не возвращать взгляд к ней при любой возможности. Ни единой секунды рядом с ней я не провожу без того, чтобы она не занимала все мои мысли, чтобы я не наблюдал и не оценивал каждое её выражение лица.

Было бы невозможно пройти от общежития до столовой и не понять, в каком она настроении, — чёрт, я бы не вышел из первого же здания, — но, похоже, ей действительно на меня наплевать. Она постоянно мне это говорит, её слова словно шипы впиваются под кожу, и мне действительно стоит это просто принять. Быть Связанным оказывается жалким опытом — но не успеваю я додумать эту мысль, как всё моё существо отвергает её. Без неё нет меня, как бы сильно она меня ни ненавидела.

Моя Связанная проверяет телефон, отворачиваясь от меня; на мгновение её брови хмурятся, затем она с трудом сглатывает и засовывает телефон обратно в карман. Она оглядывается на остальных студентов, но вокруг — лишь мрачная тишина. Никого из ближайших друзей или семьи Брея здесь нет, как и кого‑либо из близких остальных пропавших Одарённых. Многие студенты из печально известных своей гиперопекой семей Высшего Уровня тоже отсутствуют, так что здесь нет ничего нового, что могло бы дать ей подсказку о происходящем, — только отсутствие людей.

— Что‑то случилось? Я просто думала, ты терпеть не можешь находиться рядом со мной, но теперь очевидно, что дело не только в тебе, — наконец говорит она странным, нерешительным голосом.

Это сжимает мне грудь так, как не должно, — особенно учитывая, что я только что сходил с ума из‑за того, насколько очевидна её неприязнь ко мне. Но, как влюблённый идиот‑Связанной, я отвечаю ей без срывов и без глупых игр разума, в которые мы постоянно втягиваемся:

— Ты же знаешь, что некоторые Связанные пропадают, верно? Так вот, прошлой ночью забрали ещё троих. Четвёртого нашли мёртвым.

Она ждёт, пока мы оба сядем за наш обычный стол, прежде чем заговорить снова:

— Ты знал человека, который погиб?

Теперь я точно не смогу есть — не с этим осторожным тоном, который она использует; если бы я не знал лучше, я бы назвал его нежным. Чего бы я только не отдал, чтобы она всегда говорила со мной таким голосом. Я провожу рукой по лицу и вздыхаю, побеждённый всей этой неразберихой, в которой мы застряли. Я могу говорить о Брее, только если дистанцируюсь от него и его смерти — иначе я закричу, заплачу или меня вырвет прямо здесь, посреди столовой, на глазах у сотен других студентов, и разве это не будет чёртов кошмар?

— Он был в футбольной команде со мной. Он был одним из старшеклассников, но взял меня под своё крыло, потому что сам был Оборотнем и знал, как тяжело контролировать превращение в такой жёсткой игре.

Она выглядит физически плохо.

Сглотнув раз, потом ещё раз, она хрипло произносит:

— Мне жаль. Я знаю, каково это — потерять кого‑то такого. Мне правда жаль.

Мне хватает секунды, чтобы вспомнить: она потеряла родителей в юном возрасте — даже раньше, чем я потерял отца. Наконец найти способ сблизиться с моей Связанной должно было выглядеть совсем не так. Горе борется со страхом на её лице, и я ненавижу, что она это чувствует, ненавижу, что точно знаю, насколько тяжела эта ноша.

Тряхнув головой, будто это может прояснить мои мысли, я из‑за этого разрушительного опыта, который мы оба пережили, немного раскрываюсь:

— Брейден был хорошим парнем; он этого не заслуживал. Очевидно, его убили, потому что он пытался помешать им забрать остальных. Сопротивление не охотится за Оборотнями. Одну из его Связанных забрали, и я хотел бы её вернуть. Я знаю, что он мёртв и для него это уже не имеет значения, но ради его памяти я хотел бы её вернуть.

Я не могу смотреть на лёгкую дрожь её пальцев, не совершив какой‑нибудь глупости, поэтому заставляю себя перевести взгляд на тарелку перед собой и принимаюсь за еду. После минуты молчания моя Связанная делает то же самое, и мы впервые с тех пор, как её притащили сюда, мирно едим вместе. Я бы не назвал это приятным опытом, но крошечная, предательская часть моего сердца надеется, что это хороший знак.

Затем из ниоткуда появляется Сейдж, садится рядом с моей Связанной — и всё портит.

— Значит, ты слышала про Брейдена? — шепчет она Оли, и моя Связанная кивает в ответ.

Сейдж ждёт, пока проглотит, прежде чем прошептать в ответ:

— Райли в порядке? Я знаю, он живёт в мужском общежитии.

Сейдж морщится, и это задевает меня за живое:

— Сейчас он живёт в доме Джованны. Уже несколько месяцев.

Чёрт возьми, я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как они вдвоём перемывают кости Группам Связанных, счастливые как никогда, пока я сижу здесь в отчаянии:

— Они Связанные, он должен хотеть жить с ней.

Я мгновенно сожалею о своих словах, когда Сейдж вздрагивает. Я должен знать лучше, чем говорить ей такое: Райли — абсолютный мудак из‑за того, что делает с ней, — но опять же, я позволил своим проблемам причинить боль тому, кто этого не заслуживает.

Прежде чем я успеваю извиниться, моя Связанная оборачивается на меня, её глаза опасно сужаются, а голос почти дрожит от ярости:

— Ты обязательно должен быть таким бесчувственным козлом? Она же не говорила, что злится из‑за этого.

Господи, может, я превращаюсь в Нокса, потому что наконец задеть её за живое кажется слишком приятным, и я ухмыляюсь в ответ, подначивая её:

— О, так ты вся такая добрая со своей подружкой, но наплевать на своих Связанных? Может, Нокс прав, и ты действительно лесбиянка. Это многое бы объяснило.

Она мгновенно ставит меня на место: её лицо лишается всех эмоций, она толкает плечо Сейдж своим и ласково улыбается ей:

— Я рада, что он в безопасности, и мне жаль, что вы всё ещё… боретесь с этим.

Сейдж улыбается в ответ и пожимает плечами, демонстративно не глядя на меня:

— Что есть, то есть. Я тоже рада, что он жив. Пока он жив, думаю, у нас есть шанс всё уладить.

Чёрт, я мудак, и она не заслуживает того, чтобы принимать на себя мой гнев и разочарование из‑за моей Связанной:

— Прости, Сейдж. Я не хотел быть козлом. Я просто… разбит из‑за Брейдена и из‑за своего собственного бардака со Связанной.

Ничего.

Моя Связанная никак не реагирует на мои слова — только мило улыбается Сейдж и говорит с ней так, будто меня здесь вообще нет:

— Хочешь сходить в библиотеку после обеда? Мне бы очень помогла твоя помощь с заданием по экономике, которое у нас обеих. Ты просто гений в этом.

Сейдж пытается сгладить ситуацию, как всегда миротворца, которого я знаю с пелёнок:

— Вовсе нет. К тому же ты так здорово навёрстываешь. Я бы никогда не была на твоём месте, если бы бросила школу на первом курсе старшей школы. Ты потрясающая.

Мой взгляд резко обращается к моей Связанной:

— Ты бросила старшую школу?

Она ёрзает на месте, выглядит смущённой и бросает ещё один взгляд на Сейдж, но это только ещё больше меня злит:

— Я слишком много переезжала, чтобы продолжать учиться. Но я много времени проводила в библиотеках.

«Переезжала».

Что за чушь, жалкий способ сказать: «Я гуляла по всей стране, чтобы сбежать от своих Связанных».

Перед глазами всё краснеет, хрупкий контроль над своим гневом окончательно лопается, и я не могу удержаться — отталкиваю тарелку и срываюсь на неё, прежде чем выбежать прочь:

— Ты настолько хотела сбежать от нас всех, что бросила старшую школу? Чёрт возьми, Фаллоуз, ты настоящая сука!