Единственный Нейро в моём сознании — это я сам, но я явно теряю контроль.

Усилия, которые требуются, чтобы вернуть свой Дар в рамки контроля, вызывают у меня приступ рвоты. Зрение плывёт, желудок опустошается. Рука на лодыжке отпускает меня, вокруг раздаются шаркающие шаги, но всё моё внимание сосредоточено на спазмах.

Как только они заканчиваются, я выдавливаю из себя слова, морщась от собственной хрипоты, но уже достаточно в сознании:

— Здесь что‑то есть… какой‑то Одарённый это делает. Я не знаю… что это.

Аарав подхватывает меня под пояс и поднимает, оттаскивая к Киерану и подальше от лужи рвоты. Я едва могу двигаться, чтобы помочь ему, — всё моё внимание обращено внутрь, чтобы удержать контроль.

Хотя я никогда прежде не испытывал ничего подобного, я начинаю понемногу понимать, что происходит.

— Одарённый не атакует — не так, как Нейро. Это… словно увеличительное стекло… усиливает мой Дар, пока он не выходит из‑под контроля. Он возвращает его мне обратно.

Это… чёрт, мой разум пожирает сам себя… мой собственный Дар.

Брови Киерана хмурятся, когда он бросает взгляд через плечо, но вокруг — лишь дым. Пока я был выведен из строя, явно поработал Пламенный, и здания вокруг нас теперь — лишь пепел. Любое укрытие, которое у нас могло быть, исчезло.

Встретившись взглядом с Киераном, когда он снова поворачивается ко мне, я коротко киваю:

— План…

Меня обрывает взрыв неподалёку — к юго‑востоку от нашей позиции, но точно определить место невозможно из‑за дыма. Джоши кряхтит, когда Щит принимает на себя падающие обломки, но ему удаётся удержать его форму — даже когда кусок бетона размером с минивэн отскакивает от барьера. Воздух наполняется криками ужаса и воем сирен машин, оказавшихся рядом с эпицентром взрыва.

Когда Джоши снова поворачивается ко мне и твёрдо кивает, из его носа непрерывно капает кровь — признак того, что время действия его Дара стремительно истекает.

Киеран смотрит на меня, одновременно медленно говоря со мной, но его тон достаточно ровный — в нём не раздражение, а беспокойство, будто из меня вышибло весь здравый смысл:

— Со всем уважением, старый план отменяется, и мы все переходим к новому. Я беру командование на себя, пока твой мозг — желе, и я запросил подкрепление.

Не знаю, какое у меня лицо — я слишком занят, пытаясь держать себя в руках. Но что бы там ни было, Киерану это явно не нравится, и он качает головой:

— Если у тебя есть какие‑то претензии, Шор, мы можем обсудить это позже — когда мы не сидим тут, как чёртовы утки, под угрозой, о существовании которой мы даже не подозревали.

Прежде чем я успеваю его поправить, новая волна силы накрывает меня, и давление в голове снова начинает нарастать. Последний осколок ясности приносит мучительное осознание: этот Одарённый убьёт меня, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Затем я не ощущаю ничего, кроме всепоглощающего давления.

Я не знаю, сколько времени проходит и что делает моя команда. Стою ли я ещё на ногах или Аарав снова опустил меня на землю? Кричу ли я или меня снова рвёт? Ничего не существует, кроме жестокого разрушения моего мозга.

Потом это прекращается.

Прекращается так резко, что я на мгновение теряю сознание, а затем прихожу в себя, словно мой организм перезагрузился. Ощущая отстранённость, я фиксирую окружение и движение вокруг, но вместо тревоги начинаю это каталогизировать.

Крики в воздухе, чернильная тьма вокруг Щита, брызги крови на барьере, стекающие на землю, напряжённые плечи моей команды, наблюдающей за кошмарами Дрейвена, разрывающими солдат Сопротивления на части. Семь, восемь, девять, дюжина, две дюжины… слишком много бешеных теней, чтобы это были только Норт или Нокс.

Внезапно передо мной возникает лицо Киерана. Его губы шевелятся, но слова звучат откуда‑то издалека, прежде чем он хватает меня за руку и перемещает меня домой.

— Одарённый исчез… а город был уничтожен ещё до нашего прибытия.

***

Неумолимый звонок телефона будит меня — он вибрирует и дрожит на боковом столике, скользя по полированной поверхности. Этот знакомый звук невольно заставляет меня открыть глаза, не успев обдумать это действие. Ослепительный свет ударяет, словно топор между глаз, раскалывая череп надвое. Рефлекторно я снова зажмуриваюсь, но это мало помогает.

Каждый миллиметр моего мозга распух и отчаянно болит — такого я ещё никогда не испытывал, и я почти жалею, что выжил после той атаки.

— Если собираешься блевать, постарайся не делать этого в кровати. Было достаточно сложно доставить тебя сюда — менять комнату будет кошмаром.

Это причиняет больше боли, чем стоило бы, но из моей груди вырывается стон — скорее яростный рык, чем что‑либо ещё. Из всех Одарённых, с кем я сейчас меньше всего хочу иметь дело, Нокс — на первом месте. Он даже превосходит моего отца, с которым я почти не разговариваю с тех пор, как он узнал, что я состою в Группе Связанных Дрейвена.

Когда я наконец решаюсь снова открыть глаза, боль возвращается, но осознание того, что она неизбежна, помогает притупить самые острые её грани.

Нокс выглядит отвратительно.

С похмелья или, может, всё ещё пьяный, он едва держит себя в руках.

Вокруг него витает маниакальная энергия, словно электричество, запертое в насмешливой мясной оболочке рядом со мной, — и достаточно споткнуться об один проводок‑ловушку, чтобы он взорвался, унеся с собой всё здание и всех Одарённых внутри.

Наблюдая за тем, как он обращается с нашей Связанной, даже понимая почему, я вижу, как это разрушает ту прочную и осторожную дружбу, которую мы строили десять лет. Я никогда не раскрою его травму, даже Оли, но трудно не обижаться на него за то, как он срывается на неё. Особенно когда он вовлекает в это и меня — например, пригласив ту девушку на ужин.

Я годами избегал Эшли Меркурио, и Нокс это знает. Её присутствие было таким же «пошёл ты» для меня, как и для нашей Связанной.

С моим черепом на грани коллапса у меня нет сил играть в извращённые психологические игры или сдерживать свой нрав — особенно когда это последнее, чёрт возьми, чего я хочу. Если он хотя бы упомянет нашу Связанную прямо сейчас, я скажу что‑нибудь, что разрушит тот хрупкий мир, который ещё сохраняется между членами Группы Связанных.

— Перестань дуться; у меня нет интереса тебя мучить. Я здесь только потому, что Норт настоял. Видимо, тебе нужен нянька, потому что у него нет времени решать ещё какие‑то проблемы.

Прищурившись, я медленно оцениваю его:

— Ты уверен, что это мне нужен нянька? Потому что сейчас я не способен доставить твоему брату никаких проблем — а вот ты, с другой стороны, выглядишь как гребаная катастрофа, которая вот‑вот случится.

Должно быть, я выгляжу жалко, потому что он лишь смотрит на меня в ответ, совершенно не поддаваясь на провокацию. Что‑то в этом задевает ещё сильнее, чем если бы его рот работал с обычной скоростью, и я снова зажмуриваюсь, словно избавившись от его лица в поле зрения, смогу удержать своё раздражение от того, чтобы оно не закипело.

Жаль для меня, Нокс Дрейвен никогда не отступал от драки.

— Не списывай себя со счетов так быстро, Шор. То, что твои мозги чуть не размазали в простой спасательной миссии из‑за какого‑то неизвестного Одарённого, наверняка не даст моему брату спать спокойно ещё много ночей.

Слова звучат как оливковая ветвь, но Нокс никогда не предлагает её без взрывчатки, прикреплённой сбоку, — она взорвётся, как только твои пальцы достаточно крепко её схватят. Может, из‑за пульсации в голове или бессильной ярости, всё ещё тлеющей внутри, я меньше беспокоюсь о том, чтобы затеять с ним драку, чем когда‑либо прежде. Вместо того чтобы ходить вокруг да около или искать какую‑то умиротворяющую золотую середину, я отбрасываю осторожность на ветер.

Со стоном я провожу рукой по ноющему лбу и делаю долгий выдох:

— Я никогда не видел ничего подобного. Даже если бы этот Одарённый не превращал мои мозговые клетки в яичницу, мне потребовалось бы столько же времени, чтобы понять, что, чёрт возьми, со мной происходит, — потому что такая способность неслыханна.