Я уже набирала номер школы.

Ответили быстро. Мягкий женский голос. Слишком вежливый. Слишком осторожный.

— Алина Сергеевна, добрый вечер. Мы просто хотели уточнить вопрос оплаты следующего триместра. Поступила информация, что счёт будет заморожен до отдельного распоряжения со стороны основного плательщика…

Основного плательщика. Я закрыла глаза. Конечно. Илья пошёл не ко мне. Он пошёл туда, где больнее. К детям.

— Я вас услышала, — сказала я. — Завтра вопрос будет закрыт.

— Благодарим. Мы очень ценим вашу семью и…

Я сбросила.

Женя уже всё поняла по моему лицу. — Сколько?

Я назвала сумму. Она присвистнула.

— Мда. У твоего бывшего чувство такта, как у экскаватора в детской.

— У него цель другая. Он хочет, чтобы я испугалась. Чтобы поняла, что без его денег дети не могут жить как привыкли. Чтобы я пришла и сказала: «хорошо, Илья, давай обсудим правила».

Женя отложила палочки. — И что будешь делать?

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон. В этот момент пришло новое сообщение. От Ильи. «Я предупреждал: не надо войны. Ты не одна страдаешь от своих решений.»

У меня в груди стало так тихо, что даже страшно. Потому что злость больше не кипела. Она затвердела.

— Я буду делать то, чего он не ожидает, — сказала я.

— А именно?

Я открыла переписку с Орловой. Нашла контакт, который она успела скинуть после встречи: «Юрист. Не благодарите.» И ниже имя: Александр Ремезов.

— Я перестану быть удобной, — ответила я.

Поздно ночью, когда дети уснули, а Женя уехала, я сидела на кухне и разбирала бумаги.

Свидетельства. Договоры. Копии счетов. Школьные документы. Медицинские карты. Старые доверенности. Всё, что могло пригодиться.

И в какой-то момент среди папок нашла тонкий конверт. Открыла. Внутри — фото. Мы с Ильёй. Лера маленькая, у него на плечах. Я — смеюсь. Смотрю на него так, будто в мире никого больше нет.

Я долго держала фото в руках. Потом перевернула. Сзади моей рукой было написано: «Счастье — это когда мы все вместе.»

И вдруг поняла, что в этой фразе была вся моя ошибка. Не «когда я жива». Не «когда меня любят». Не «когда меня уважают». А когда мы вместе. Любой ценой. Даже ценой себя.

Я медленно порвала фотографию пополам. Потом ещё раз. И выбросила.

В эту же секунду телефон коротко завибрировал. Номер незнакомый. Я уже хотела не брать, но что-то остановило.

— Да?

— Александр Ремезов. Мне написал Грант. Сказал, у вас срочно.

Я выпрямилась. — Да. Очень.

— Тогда завтра в восемь утра у меня. И сразу предупреждаю, Алина Сергеевна: если ваш муж решил играть в силовое давление через детей и деньги, мы не будем разговаривать с ним языком вежливых надежд. Мы будем разговаривать языком документов.

Я медленно выдохнула. — Именно это мне и нужно.

— Отлично. Тогда до завтра. И ещё: перестаньте бояться слова «суд». Такие мужчины на нём не заканчиваются. Они на нём впервые начинают понимать значения слова «нет».

Когда связь оборвалась, я сидела в темноте и думала только об одном: Максим Грант не просто дал мне контакт. Он понял Илью с первого описания. Почему? Откуда? И почему меня так тревожит мысль, что мужчина с ледяными глазами слишком хорошо знает, как именно ломают женщин внутри золотых клеток?

Глава 5

Нельзя трогать моих детей

На следующее утро я впервые за долгое время проснулась не в панике, а в ярости. Это было даже приятнее.

Я собрала детей, развезла их по делам, оставила Милу с няней, Леру — в новой временной школе на адаптационном дне, Егора — на пробном занятии по робототехнике, куда его неожиданно удалось пристроить благодаря Жене, и к восьми без одной минуты сидела в офисе Александра Ремезова.

Юрист Гранта оказался не старым седым акулой, как я почему-то ожидала, а мужчиной лет тридцати пяти, в очках, с очень спокойным лицом и очень неприятной манерой молчать так, будто он уже знает о вас лишнее.

Он просмотрел мои документы за пятнадцать минут. Потом поднял голову.

— Ваш муж умный, — сказал он.

— К сожалению.

— Но самоуверенный. Это нам поможет.

— Чем именно?

— Он думает, что контролирует среду. Такие люди всегда переоценивают степень своей неуязвимости. — Ремезов сложил руки на столе. — Слушайте внимательно. Первое: всё фиксировать. Сообщения, звонки, угрозы, попытки давления на школы, врачей, окружение. Второе: не вступать с ним в эмоциональные переговоры без свидетелей. Третье: мы сегодня же подаём обеспечительные меры по детям и финансам.

— Финансам? — переспросила я.

— Да. Он обязан содержать детей независимо от того, злится ли на вас как на женщину. Это не его добрая воля. Это закон.

Боже. Как же прекрасно иногда звучат сухие юридические формулировки.

— И ещё, — добавил Ремезов. — Судя по стилю поведения, он скоро попытается либо очернить вас как мать, либо доказать, что дети должны жить с ним «в более стабильной среде».

Я похолодела. — Он может.

— Конечно. Именно поэтому мы пойдём первыми. Нападение — не всегда лучший метод, но при защите детей он очень стимулирует вторую сторону думать головой, а не эго.

Я смотрела на него и вдруг остро почувствовала, как меня отпускает. Не боль. Не страх. Одиночество. Потому что впервые с момента ухода я сидела напротив человека, который не говорил «успокойтесь», «ну вы же понимаете», «надо договориться». Он говорил: пойдём первыми.

— Спасибо, — сказала я.

Он пожал плечами. — Не мне. Гранту. Обычно он не влезает в личные истории сотрудников на первом же дне.

Вот так. Сотрудников. Я напомнила себе об этом специально. Чтобы не перепутать.

В холдинг я вернулась к десяти. И сразу поняла: день будет плохим. Такие вещи чувствуются по воздуху.

Секретари двигались чуть быстрее обычного. Орлова говорила по двум телефонам сразу. Кто-то из руководителей вышел из кабинета Гранта с лицом человека, который только что узнал, что ад существует и расположен на двадцать седьмом этаже.

Я только успела дойти до своего стола, как внутренний телефон зазвонил.

— Мирская, ко мне, — бросил Грант.

Без приветствия. Без интонации. Идеально.

Я вошла в его кабинет и на секунду задержалась на пороге. Большой. Почти пустой. Темное дерево. Стекло. Город за окнами как немая декорация чужого могущества. И он. Без пиджака. В белой рубашке с закатанными до предплечий рукавами. У стола. С папкой в руке.

Удивительно, как сильно мужчину могут портить идеальные костюмы. И как опасно ему становится без них.

— Садитесь, — сказал он.

Я села.

— Как юрист? — спросил он. Прямо. Без прелюдий.

— Эффективный.

— Хорошо.

— Это всё?

— Нет. У меня к вам вопрос.

— Какой?

Он положил ладони на стол и чуть наклонился вперед.

— Если ваш муж попытается прийти сюда, вы предупредите заранее или мне готовиться к сюрпризу в стиле «разъярённый миллиардер в приёмной»?

Я моргнула. Потом ещё раз.

— Простите?

— Вы меня услышали.

— Думаете, он придёт?

— Нет, — спокойно сказал Грант. — Я почти уверен.

Я не знала, что ответить. Потому что да — Илья был именно из таких. Если не получится нажать издалека, он придет лично. Красивый. Холодный. Уверенный. Чтобы все видели, чья я была. Была.

— Предупрежу, — сказала я.

— Хорошо.

Я уже собиралась встать, когда он добавил:

— И ещё, Мирская.

— Да?

— Пока вы работаете у меня, никто не будет использовать мою территорию для личного давления на вас. Это мешает процессам.

Ну конечно. Снова процессы. И всё же внутри опять стало тепло. Чёрт бы его побрал.

— Поняла, — сказала я.

Он кивнул. Потом неожиданно посмотрел чуть дольше, чем требовал разговор.

— Вы сегодня злее, чем вчера.

— Он полез через детей.

В кабинете стало тихо. Очень. Грант отвёл взгляд первым. Это почему-то запомнилось.