Я сидела прямо, с папкой на коленях, и изо всех сил делала вид, что для меня нормально в первый рабочий день ехать через всю Москву с одним из самых опасных мужчин в городе.

— Вы нервничаете, — сказал он, не поднимая глаз.

— Нет.

— Тогда перестаньте сжимать папку так, будто внутри ваше завещание.

Я разжала пальцы. — Спасибо за наблюдательность.

— Не язвите. Это дешёвый способ защиты.

Я посмотрела в окно. Потом снова на него. — А дорогой какой?

На этот раз он всё-таки поднял взгляд. Темный. Непроницаемый. И, как ни странно, внимательный.

— Работать хорошо, — сказал он.

— Это я как раз умею.

— Проверим.

И снова уткнулся в планшет.

Я тоже открыла документы, но сосредоточиться было трудно. Слишком много всего происходило одновременно: дети дома, Илья на хвосте, работа в холдинге мечты и кошмара, и мужчина напротив, который бесил меня уже почти так же сильно, как интересовал.

Последнее было особенно некстати. Потому что интересовать меня после всего пережитого не должен был никто. Тем более тот, кто смотрит на чувства как на сбой системы.

Но мой организм, кажется, забыл посоветоваться с моим разумом. Потому что когда Максим Грант слегка ослабил галстук и коротко прикрыл глаза, устало откинувшись на спинку сиденья, я поймала себя на мысли, что он не просто красив. Он из тех мужчин, рядом с которыми опасно долго находиться. Потому что сначала хочется спорить. Потом — доказать. Потом — чтобы посмотрел. А потом уже поздно.

Я резко отвела взгляд. Нет. Спасибо. Я уже была замужем за одним холодным богом. Второй мне не нужен. Даже если у этого глаза темнее ночи и голос, от которого хочется либо уволиться, либо целоваться.

Глава 4

Условие выживания

Встреча проходила в закрытом клубе на Пречистенке, где даже официанты двигались так тихо, будто им за это отдельно платили.

Итальянцы оказались троими мужчинами в дорогих пальто, с идеальными улыбками, яркой жестикуляцией и тем особым искусством говорить одновременно о бизнесе и удовольствии, будто одно без другого вообще не существует.

Максим Грант рядом с ними выглядел особенно контрастно. Они — тепло, пластика, манеры. Он — лед, контроль и сталь под кожей.

Я сидела чуть сбоку, держала документы, фиксировала реплики, подключалась там, где требовался нюанс перевода. Сначала всё шло ровно. Даже слишком.

Но потом один из итальянцев, седой синьор в кашемировом шарфе, вдруг усмехнулся и сказал по-итальянски: — Signor Grant, с вами очень трудно вести дела. Вы как будто не договариваетесь, а проверяете людей на прочность.

Я перевела без искажений.

Грант даже не моргнул. — Это и есть переговоры, — ответил он.

Тот улыбнулся шире. — Нет. Переговоры — это когда обе стороны хотят остаться довольны.

Я снова перевела.

Максим откинулся на спинку кресла. Медленно сцепил пальцы. И произнёс: — Скажите синьору, что я не работаю ради чужого удовольствия. Я работаю ради результата.

Я перевела. В комнате стало чуть холоднее.

Седой итальянец хмыкнул. Посмотрел на меня. Потом снова на Гранта. — А вы всегда говорите за него с таким лицом, будто готовы либо подписать контракт, либо убить кого-то вилкой?

Я замерла. Потому что сказано это было шутливо. Но слишком точно. И прежде чем я успела смягчить формулировку, Грант произнёс: — Переводите дословно.

О, прекрасно.

Я перевела. Итальянцы рассмеялись. Все трое. Я перевела и это выражение лицом. Без слов.

А Максим Грант вдруг посмотрел на меня так, как будто впервые увидел не только функцию, но и человека с нервной системой.

— Ответьте, — сказал он.

— Что именно?

— Своим лицом вы действительно хотите кого-то убить?

Итальянцы с интересом ждали. Я чувствовала себя на грани чего-то очень странного.

— Только в исключительных случаях, — спокойно ответила я на итальянском. — Например, когда мужчины путают деловые переговоры с плохо скрытым флиртом.

Секунда тишины. Потом снова смех. Громче прежнего. Седой итальянец даже хлопнул ладонью по столу. — Вот теперь я понимаю, почему вы взяли именно её, signor Grant. У неё ваш темперамент. Только красивее оформленный.

Максим ничего не ответил. Но уголок его рта едва заметно дрогнул. И я вдруг поняла, что только что не просто выдержала встречу. Я в ней выиграла.

Контракт, кстати, не подписали. Но не сорвали. А в логике Гранта это уже было почти похвалой.

На обратной дороге он молчал. Я тоже.

За окном тянулась Москва — вечерняя, мокрая, дорогая, хищная. Огни отражались в стекле, и временами я видел в нём наше двойное отражение: меня — собранную, с прямой спиной, и его — неподвижного, как будто вырезанного из тьмы.

— Вы неплохо держались, — сказал он наконец.

Вот так просто. Без лишних интонаций. Но я почему-то сразу поняла, что для него это эквивалент бурных оваций.

— Спасибо.

— Но больше не позволяйте себе импровизировать без оценки рисков.

— Если бы я не импровизировала, он бы продолжил меряться харизмой вместо обсуждения цифр.

— Возможно, — согласился он. — Но вы слишком быстро переходите в атаку.

Я усмехнулась. — Жизнь ускорила.

Он посмотрел на меня. Внимательно.

— Ваш муж?

— Бывший.

— Формально?

— Пока да. По сути — уже нет.

— Он опасен?

Вопрос был задан без сочувствия. Без мягкости. Но отчего-то прозвучал почти лично.

— Он влиятелен, — ответила я. — А мужчины такого типа считают, что если женщина ушла — её нужно либо сломать, либо вернуть в правильную позицию.

— И что выберет ваш?

Я смотрела на огни за стеклом. — Всё сразу.

Грант кивнул. Будто услышал ровно то, что ожидал.

— Тогда вам нужен юрист.

— У меня нет сейчас бюджета на хорошего юриста.

— Плохой вам не нужен.

— Согласна.

— Я дам контакт.

Я повернулась к нему. — Зачем?

— Потому что сотрудник, которого дёргают личным террором, — это плохая инвестиция.

Ах вот оно что. Конечно. Не забота. Не участие. Просто оптимизация ресурса. И всё равно — почему-то стало тепло. Что бесило отдельно.

— Я верну, — сказала я.

— Что?

— Услугу.

Он чуть прищурился. — Не спешите делать из любого действия долг, Мирская. Это утомляет.

Я отвернулась к окну. Потому что если бы посмотрела на него дольше, он бы, возможно, увидел слишком многое.

Когда я приехала к детям, было уже почти девять.

Женя сидела на кухне в моей временной квартире, ела роллы прямо из коробки и командовала моими детьми так, будто рожала их сама.

— Мать вернулась! — объявила она, увидев меня. — Живая? Целая? Не уволили?

— Пока нет.

Лера высунулась из комнаты: — Мам, тебе звонили сто раз.

— Кто?

— Папа. Потом какая-то женщина с ледяным голосом. Потом снова папа. Потом кто-то сказал «передайте Алине Сергеевне, что вопрос срочный».

Я скинула туфли. Прошла в кухню. Взяла телефон.

Двадцать семь пропущенных. Шесть от Ильи. Три от его помощника. Два с незнакомого номера. Одно сообщение от частной школы, где училась Лера. И ещё одно — от службы доставки цветов.

Я нахмурилась.

— Тебя кто-то добивается? — оживилась Женя. — Слушай, если это уже новый мужик, то ты слишком быстро вышла в тираж, я тобой горжусь.

— Это не мужик. Это мой бывший решил, что у меня не должно быть ни минуты тишины.

Я открыла сообщение от школы. «Просим срочно связаться с администрацией по вопросу дальнейшего финансового обеспечения обучения Леры Воронцовой.»

Я замерла. Потом ещё раз прочитала. Медленно. По словам. И всё поняла.

— Он ублюдок, — сказала я вслух.

— Что? — насторожилась Женя.

Я показала ей экран. Она прочитала. Выругалась так грязно, что Лера из комнаты крикнула: — Тёть Жень, я всё слышу!

— И запоминай, пригодится! — рявкнула подруга и снова повернулась ко мне. — Он что, решил через детей тебя додавить?