— Ну всё. Поздравляю. Это катастрофа.

— Спасибо, я заметила.

— А в чём проблема? Кроме того, что у тебя бывший муж-социопат, трое детей, суд и начальник-миллиардер с лицом греха?

— Во всём этом и проблема.

— Неубедительно.

Я закрыла глаза.

— Я не понимаю, как в это идти правильно. У меня всё ещё нет земли под ногами, Жень. А с ним… с ним всё слишком настоящее, слишком быстро, слишком глубоко.

— А он торопит?

— Нет.

— Давит?

— Нет.

— Врёт?

— Нет.

— Тогда, может, проблема не в нём, а в том, что ты не привыкла к нормальному?

Я уставилась на неё. Женя пожала плечами.

— Прости, но да. Ты десять лет жила в эмоциональной помойке с красивым интерьером. Конечно, теперь любой мужчина, который не ломает тебя через колено, кажется чем-то подозрительным.

Хотелось спорить. Очень. Но было нечем. Потому что она снова попала в точку.

* * *

Глава 21

Ночь, после которой нельзя назад

Это случилось через три дня. Не после романтического ужина, не после красивого признания, не под музыку и не под дождём. Это случилось после полного срыва. День начался с того, что Егор подрался в школе, потому что какой-то мальчик сказал ему, что его мама «ушла к богатому начальнику». Потом позвонили из старой музыкальной школы Милы — Илья через свои связи затормозил перевод документов. Потом суд перенесли. Потом журналистка под видом «нейтрального комментария» написала мне в личку: «Правда ли, что ваши отношения с работодателем начались до окончательного разрыва с мужем?» И под вечер я просто перестала держаться.

Сидела в машине на парковке у офиса после всех встреч. Смотрела на руль. И не могла заставить себя завести двигатель. Мне не хотелось домой. Не потому что там дети — дети были моей жизнью. А потому что дома я снова должна была быть взрослой, спокойной, объясняющей, собирающей, устойчивой. А я больше не могла. Совсем.

Телефон звонил — Женя, потом Лера, потом снова. Я всем написала, что задерживаюсь в пробке. Ложь, но хотя бы мягкая. Не знаю, сколько я так сидела. Минут десять, может двадцать. Пока в стекло не постучали. Я вздрогнула. Максим. Конечно. Он открыл дверь машины сам, наклонился, посмотрел на меня. И, кажется, всё понял без слов.

— Выходите.

— Я не могу.

— Можете.

— Нет, Максим. Я сейчас либо разревусь, либо закричу, либо сделаю ещё что-то очень недостойное.

Он молча протянул руку.

— Выходите, Алина.

И вот в этот момент я поняла: если останусь — правда сломаюсь одна. А если пойду — сломаюсь уже рядом с ним. И выбрала второе. Потому что в какой-то точке человеку уже всё равно, красиво он падает или нет. Лишь бы кто-то поймал.

Он привёз меня не домой. К себе. Я поняла это уже по маршруту, по набережной, по повороту, по лифту, по тишине последнего этажа.

— Максим…

— Я написал Жене, — сказал он. — Она у детей.

Я уставилась на него.

— Когда вы успели?

— Пока вы делали вид, что у вас «пробка».

Твою мать. Он даже мои ложные формулировки научился считывать. Квартира встретила темнотой, тишиной и видом на ночную реку. Я уже была здесь. Один раз. Тогда, когда всё только начиналось. И с тех пор старалась не вспоминать слишком часто, как именно мне хотелось остаться. Он включил только мягкий свет в гостиной. Никакой торжественности, никакой игры.

— Снимайте пальто, — сказал спокойно. — Потом сядете. Потом, если захотите, будете молчать. Или говорить. Или плакать. На ваш выбор.

И я… я вдруг действительно заплакала. Беззвучно сначала, как будто внутри что-то просто дало течь. Потом сильнее. Я стояла посреди его гостиной, в пальто, с сумкой на плече, с размазанной тушью и стыдом взрослой женщины, которая слишком долго держалась, а потом развалилась как дешёвая конструкция.

— Идите сюда, — тихо сказал он.

И я пошла. Без остатка гордости, без логики, без попытки быть красивой в слабости. Максим обнял меня так, будто ждал именно этого момента. Не с жалостью, не с мужским удовлетворением от собственной нужности, а очень спокойно, надёжно, крепко. Я плакала у него на груди и понимала только одно: если сейчас он скажет хоть одно неправильное слово — я больше никогда не соберусь. Но он молчал. Просто держал. Гладил по волосам. Иногда целовал в висок. И от этого было в тысячу раз больнее и легче одновременно.

— Я устала, — выдохнула я наконец. — Я так устала, Максим.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Я всё время должна быть сильной. Для детей, для суда, для работы, для себя. Я не имею права развалиться, потому что тогда всё посыпется. А я уже не могу. Не могу…

— Тихо, — сказал он. — Можно. Здесь можно.

Вот и всё. После этой фразы обратно дороги уже не было. Я подняла на него заплаканное лицо. Он посмотрел так, что у меня снова всё дрогнуло внутри. Не жалел, не спасал, не «брал ответственность». Видел меня. Настоящую. Сломанную. Уставшую. Живую.

— Поцелуй меня, — сказала я хрипло. Не «пожалуйста», не «если можно», не «я, наверное, не должна». Просто — поцелуй. И он поцеловал.

На этот раз не было «почти». Не было остановок. Не было офиса, дверей, людей, судов, бывших мужей, статей и правильных решений. Был он. Была я. И слишком долгий путь к этой секунде. Я целовала его как женщину, которая слишком долго выживала и наконец дорвалась до права хотеть. Он отвечал как мужчина, который слишком долго себя держал и больше не собирался.

Когда он снял с меня пальто, когда его ладони скользнули по моей спине, когда я сама расстегнула ему рубашку и впервые коснулась открытой кожи — всё внутри меня уже не спорило. Не боялось. Не анализировало. Только жило. Мы добрались до спальни, почти не разрывая поцелуя. Я смеялась сквозь слёзы, когда запуталась в собственном платье. Он тихо выругался, когда молния зацепилась. И это было так живо, так неидеально, так далеко от всего глянца, которым когда-то была набита моя старая жизнь, что у меня защемило сердце.

— Ты уверена? — спросил он уже у самой кровати.

Впервые — на «ты». Я замерла на секунду. Потом кивнула.

— Да.

— Не из боли?

— Нет.

— Не чтобы спрятаться?

— Нет.

— Тогда почему?

Я посмотрела ему в глаза.

— Потому что я хочу тебя, Максим. Не как спасение. Не как защиту. А как мужчину.

Вот тогда он поцеловал меня так, что все оставшиеся слова стали уже не нужны. Эта ночь не была нежной в киношном смысле. Но она была бережной. И честной. И взрослой. Он не торопил, не ломал, не брал. Был рядом, слышал, смотрел, спрашивал, ждал. И именно это сводило с ума сильнее всего.

Когда позже я лежала у него на груди, голая, вымотанная, слишком живая и страшно тихая внутри, Максим перебирал мои волосы и молчал.

— О чём думаешь? — спросила я.

— О том, что обратно уже нельзя, — ответил он.

Я закрыла глаза.

— Знаю.

— Жалеешь?

Я подняла голову. Посмотрела на него. На его лицо в полумраке. На ту редкую уязвимость, которая появлялась в нём только наедине.

— Нет, — сказала честно. — Но боюсь.

— Чего?

Я долго молчала.

— Что теперь потеряю больше, если всё рухнет.

Он ничего не ответил сразу. Только крепче обнял меня. А потом тихо сказал:

— Тогда будем строить так, чтобы не рухнуло.

И я почти поверила. Почти.

* * *

Глава 22

Утро, которое пугает сильнее ночи

Ночь рядом с Максимом была страшной. Но утро оказалось страшнее. Потому что ночью можно позволить себе думать телом, желанием, одиночеством, слабостью. А утром включается разум.

Я проснулась первой. Серый свет пробивался сквозь шторы, город за окном только начинал дышать, а я лежала в постели мужчины, который был моим начальником, моей опасностью, моей слабостью и, кажется, уже чем-то куда большим. Максим спал на спине, одной рукой всё ещё удерживая меня у себя под боком. Лицо расслабленное, незнакомо мягкое, без привычного холода. Удивительно, как сон делает даже очень сильных мужчин уязвимыми — почти мальчишками, если не знать, как именно они потом смотрят на целые корпорации и бывших мужей женщин, с которыми спят.