Я очень медленно высвободилась и села на краю кровати. И тут меня накрыло. Не раскаяние, не стыд, не «зачем я это сделала». Хуже. Реальность. Я переспала с мужчиной, который уже стал слишком важным, в момент, когда моя жизнь и так висит на нитке, в ситуации, когда любой следующий удар по репутации может быть усилен в разы, когда Илья только и ждёт доказательств, когда дети чувствуют всё, когда я сама ещё не вышла из зоны острой уязвимости. И самое страшное — я не жалела. Ни секунды. А это делало меня ещё более беззащитной.

Я встала, нашла платье, бельё, собрала волосы руками. Как в дурном, слишком красивом фильме, где женщина после большой ошибки пытается придать себе вид человека, который всё ещё контролирует хоть что-то.

— Ты уже сбегаешь?

Голос у него был хриплый со сна. Тихий. Я замерла, не оборачиваясь.

— Мне надо к детям.

— Это правда, — сказал Максим. — Но не вся.

Я прикрыла глаза. Вот именно за эту способность видеть дальше формальных причин я его и ненавидела.

— Максим…

— Повернись.

Я повернулась. Он уже сидел на кровати, голый по пояс, сонный, опасный, слишком красивый для мужика с таким характером. И смотрел на меня без тени осуждения. Что почему-то было хуже всего.

— Ты жалеешь? — спросил он.

Надо было соврать. Сказать «да» или хотя бы «не знаю». Но я, кажется, уже разучилась ему врать.

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Я засмеялась. Коротко. Горько.

— Ты правда сейчас не понимаешь?

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Я просто хочу услышать твою версию.

Вот же… невозможный. Я отвернулась к окну, потом снова на него.

— В том, что ты стал слишком важным слишком быстро, — сказала я. — В том, что я и так еле держусь. В том, что теперь любое твоё отдаление будет ломать меня сильнее, чем должно. В том, что я не верю в безопасные сценарии. И в том, что вчера я была не в лучшей точке для решений.

Он слушал молча. Не перебивал, не спасал, не спорил. А потом поднялся, подошёл ближе, остановился в полушаге.

— Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, я приму, — сказал он. — Но только не ври себе ради иллюзии контроля.

Я сжала пальцы.

— Это не было ошибкой.

— Тогда что?

— Слишком рано, — прошептала я.

Вот. Наконец правда. Слишком рано для такой глубины, для такого доверия, для такой значимости. Слишком рано, чтобы снова держать в руках сердце и не знать, кто останется с ним через месяц. Максим смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

Я моргнула.

— Хорошо?

— Если тебе нужно время — будет время. Если нужно расстояние — будет расстояние. Но не делай из этого откат назад. Его уже нет.

Господи. За что он такой взрослый. Это было почти невыносимо.

— Ты сейчас опять говоришь так, что хочется или плакать, или раздеться обратно, — пробормотала я.

Он усмехнулся. Первый раз за всё утро.

— Я могу рассмотреть второй вариант.

— Максим.

— Что? Я честен.

И, чёрт возьми, именно в этот момент мне снова захотелось его целовать. Поэтому я сделала единственное разумное: схватила сумку и пошла к двери.

— Алина.

— Не надо, — сказала я быстро. — Если ты сейчас скажешь что-то ещё хорошее, я останусь. А мне правда надо к детям и… подумать.

Он не пошёл за мной, не остановил. Только сказал мне в спину:

— Думай. Но не наказывай нас обоих за то, что вчера было настоящим.

Я закрыла глаза на секунду. Потом вышла. И вот это утро стало точкой, после которой всё должно было либо выстроиться, либо рухнуть окончательно.

Глава 23

Дистанция режет больнее близости

Дистанцию я начала строить в тот же день. Как взрослая, как идиотка, как женщина, которая однажды уже позволила мужчине стать своим воздухом и потом задыхалась годами. Я отвечала Максиму только по делу — коротко, сухо, без лишних интонаций. На совещаниях смотрела в бумаги, а не на него. Если можно было передать через Орлову — передавала через Орлову. Если можно было не входить в кабинет — не входила. Ни одного сообщения после работы, ни одного нерабочего взгляда, ни одной ситуации «остаться на минуту». Внешне это выглядело почти идеально: профессионально, выверенно, разумно. Внутри — как ампутация без наркоза.

Он, конечно, всё понял сразу. Не в первый день даже — в первый час. Но не остановил, не прижал к стене вопросами, не устроил мужскую сцену на тему «что это значит», не начал наказывать холодом. Просто принял правила, которые я трусливо ввела односторонне. И это было хуже всего. Потому что если бы он хотя бы злился, мне было бы легче — можно было бы сделать из него виноватого, опасного, неправильного, сказать себе: «видишь, ты всё верно решила». Но нет. Максим вёл себя именно так, как и обещал: не врал, не давил, не решал за меня. И от этого моя дистанция становилась не защитой, а жестокостью.

Особенно в тех редких моментах, когда я случайно ловила его взгляд. Там не было упрёка — только сдержанность и какая-то взрослая тишина, от которой внутри хотелось выть.

Орлова на третий день принесла мне документы и, не глядя, сказала:

— Ещё немного, и я лично вас обоих посажу в одну переговорную без права выйти, пока не перестанете вести себя как умные люди с эмоциональными отклонениями.

— Мы прекрасно работаем, — ответила я сухо.

— Именно это и настораживает.

— Валентина…

Она поставила папку на стол и посмотрела прямо:

— Мирская, я вас не воспитываю. Но со стороны это выглядит так, будто вы обе отрезаете себе ногу, чтобы не хромать слишком заметно.

— Спасибо за деликатность.

— Пожалуйста. Я стараюсь.

Она ушла, оставив после себя слишком точную метафору. Потому что да. Я действительно отрезала. Только не ногу — живую часть себя.

На четвёртый день моей великой стратегии «я сильная и не повторю ошибок» удар пришёл через Леру. Позвонила классная руководительница — новая, очень осторожная женщина с интонацией человека, который не хочет влезать в семейную мину, но уже наступил.

— Алина Сергеевна, добрый день. У нас тут… ситуация.

— Какая?

— Лера подралась.

Я закрыла глаза.

— С кем?

— С девочкой из параллели. Та что-то сказала про… вас. И, насколько я поняла, про вашу работу.

Господи. Ну конечно. Слухи уже дошли и туда.

— Она сильно пострадала?

— У обеих, скорее, задето самолюбие. Но Лера очень напряжена. Вам лучше приехать.

Я сорвалась сразу. По дороге не думала ни о работе, ни о Гранте, ни о собственной гордости. Только о дочери.

В кабинете психолога школы сидела моя Лера — спина прямая, лицо бледное, кулаки сжаты. Напротив — девочка с надутыми губами и её мать, та самая типичная ухоженная женщина, у которой мнение о нравственности других людей всегда идёт в комплекте с дорогой укладкой.

— Мам, — сказала Лера, увидев меня. И я сразу поняла по её голосу: держалась из последних сил.

Я подошла, положила руку ей на плечо.

— Что произошло?

Ответила не дочь — конечно, мать второй девочки:

— Ваша дочь крайне агрессивно отреагировала на вполне безобидную реплику.

— Какую именно? — спросила я.

Женщина слегка замялась, потом произнесла с плохо скрытым удовольствием:

— Моя дочь сказала, что нехорошо, когда мама слишком быстро находит себе нового мужчину, особенно если он ещё и начальник.

Тишина в кабинете стала звенящей. Я почувствовала, как у меня леденеет лицо. Лера рядом даже не пошевелилась.

— И что на это ответила моя дочь? — спросила я очень спокойно.

— Она ударила её.

Я повернулась к Лере.

— Это правда?

— Да, — сказала дочь, глядя мне в глаза. — И я бы ещё раз ударила.

Психолог школы кашлянула, вторая мать поджала губы с торжеством праведницы. А я вдруг поняла, что не злюсь на Леру. Вообще. Мне хотелось обнять её, увести домой, сказать, что она не обязана в свои тринадцать лет защищать мою честь кулаками. Но сначала нужно было закончить этот фарс.