Судья была женщиной лет пятидесяти с уставшим лицом и глазами человека, которого не так-то просто впечатлить мужским эго. Слава богу. Промежуточное решение вынесли не идеальное, но хорошее: никаких односторонних перемещений детей без согласования, временный график встреч, обязательство по сохранению финансирования обучения, повторное рассмотрение вопроса после заключения психолога. Не победа, но и не поражение. Для первого раунда — достаточно.

Когда мы вышли в коридор, у меня дрожали руки. Не от страха уже — от отката. Ремезов что-то говорил про следующий этап, я кивала, почти не слышала. Потому что через весь коридор ко мне шёл Илья. Один. Без адвоката.

— Пять минут, — сказал он.

— Нет.

— Я не буду устраивать сцену.

— Ты уже устроил суд, Илья. Мне хватит.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Как раньше. Как будто на автомате всё ещё считал расстояние между нами своей зоной контроля.

— Это он, да? — спросил тихо.

Я даже не сразу поняла.

— Кто?

Он коротко кивнул куда-то в сторону, туда, где стоял Максим.

— Грант. Поэтому ты такая уверенная? Поэтому вдруг решила, что можешь идти до конца?

Удивительно. Мужчины вроде Ильи всегда предпочитают объяснять женскую силу чужим мужским присутствием. Иначе им приходится признать, что женщина поднялась сама.

— Нет, — ответила я спокойно. — Я иду до конца потому, что ты тронул детей.

Его лицо дёрнулось. Чуть, но я увидела.

— Ты сама делаешь им хуже. Втягиваешь в это всё.

— Нет. Это ты не можешь пережить слово «нет».

— Ты ведёшь себя как будто я монстр.

Я смотрела на него долго. Почти с любопытством.

— А ты не заметил, как к этому пришёл?

Он шагнул ещё ближе. И тут между нами встал Максим. Снова. Молча. Без шоу. Я почувствовала, как внутри всё натянулось и одновременно стало легче. Илья перевёл взгляд на него. Усмешка получилась кривой.

— Вы, я смотрю, везде вовремя.

— Нет, — спокойно ответил Грант. — Просто у вас плохая привычка подходить ближе, чем нужно, к женщинам, которые уже сказали вам «нет».

Тишина в коридоре стала идеальной. Несколько человек явно услышали. Ремезов медленно прикрыл глаза, как человек, который очень любит свою работу, но ещё больше — достойные формулировки.

— Вас это не касается, — процедил Илья.

— Её безопасность — касается, — так же ровно ответил Максим.

Вот и всё. Фраза, после которой даже я замерла. Моя безопасность. Не удобство, не репутация, не рабочий процесс, не дети — хотя дети тоже. Моя. Илья посмотрел на него, потом на меня. И впервые за очень долгое время я увидела в его глазах не высокомерие. Страх. Настоящий. Потому что он понял: это уже не история, где он диктует правила. Он резко развернулся и ушёл. А я так и осталась стоять между двумя мужчинами, один из которых когда-то был моей жизнью, а второй становился ею слишком быстро.

* * *

Глава 20

Не влюбляйся в спасателя

После суда я должна была ехать домой. К детям, к чаю, к валерьянке, к любому нормальному женскому сценарию восстановления. Вместо этого я оказалась в машине Максима. Потому что, как выяснилось, когда у тебя подкашиваются ноги и в ушах всё ещё звучит «её безопасность касается», ты не очень способна спорить.

— Я отвезу вас домой, — сказал он после суда.

— Не надо.

— Надо.

— Это превращается в привычку.

— Да.

— Вы всегда отвечаете односложно, когда не собираетесь уступать?

— Да.

Я закрыла глаза. Господи. Ну за что он такой невозможный.

Мы ехали молча почти десять минут. Я смотрела в окно и пыталась не думать о том, как изменилась бы моя жизнь, если бы десять лет назад рядом со мной оказался мужчина, который не просит доказать право на защиту. Потом не выдержала.

— Максим.

— Да?

— Вы зачем это делаете?

Он повернул голову. Чуть.

— Что именно?

— Всё. Суд. Юрист. Опека. Эти ваши появляющиеся в нужный момент плечи, машины, фразы. Зачем?

Он не отвечал сразу. Смотрел вперёд.

— Потому что могу, — сказал наконец.

— Это плохой ответ.

— Почему?

— Потому что звучит как власть, а не как чувство.

Он усмехнулся. Очень коротко.

— А если я скажу, что чувств у меня к вам уже больше, чем власти над ситуацией, вам станет легче?

Я застыла. Нет. Не легче. Намного хуже.

— Не надо так говорить, — прошептала я.

— Почему?

— Потому что я тогда начну вам верить.

Он молчал долго. Потом ответил:

— Уже начали.

И опять попал точно. Я отвернулась к окну, потому что глаза вдруг предательски защипало. Нет. Не сейчас. Не в машине. Не как девочка.

— Послушайте, — сказала я, собрав голос, — есть одна очень плохая женская ошибка. Влюбиться в человека, который пришёл в самый страшный момент и помог выстоять. Потом легко перепутать любовь с благодарностью.

— Вы думаете, я об этом не думал?

— Думаю, думали.

— И?

— И всё равно не понимаю, почему вы не держите дистанцию.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Не касаясь. Но так, что стало тесно.

— Потому что я не спасатель, Алина. Я мужчина, которому вы нужны. А не ситуация, в которой вы оказались.

Вот. Вот за это его и надо было запретить на государственном уровне. Не за поцелуи, не за ревность, не за опасную взрослую красоту. А за умение в нужный момент назвать всё правильными словами. Я закрыла лицо рукой. Прямо в машине. Как подросток, как идиотка, как женщина, которая слишком устала быть сильной.

— Я сейчас начну плакать, — сказала честно.

— Тогда я выйду и дам вам три минуты.

Я убрала руку и уставилась на него.

— Вы серьёзно?

— Да. Потому что если вы заплачете при мне, я, возможно, сделаю что-то, что вам потом будет трудно простить.

У меня пересохло во рту.

— Например?

Он смотрел прямо. Темно. Тяжело.

— Заберу вас к себе. И больше не выпущу в этот хаос до тех пор, пока вы снова не начнёте дышать.

Вот так. Спокойно. Как план по логистике. И почему-то именно это показалось мне самым интимным предложением, которое я слышала в жизни.

До дома он меня всё-таки довёз. Не поднялся, не полез, не нарушил. Только когда я уже выходила, сказал:

— Сегодня без работы. Без документов. Без героизма. С детьми и сном.

Я кивнула.

— Хорошо.

— И Алина.

— Да?

— Не благодарите.

Я невольно улыбнулась.

— Слишком поздно.

Он коротко выдохнул, почти улыбнулся в ответ, и машина уехала. А я стояла у подъезда и понимала одну страшную вещь: я уже не просто влюбляюсь. Я привязываюсь. А привязанность — это то, чем Илья когда-то научил меня не разбрасываться. Слишком дорого потом собирать себя по частям.

Дома было тихо. Подозрительно тихо. Женя сидела на кухне с моими детьми и кормила их пиццей.

— О, — сказала она, увидев меня. — Живая. Я уже думала, ты закопала кого-нибудь в суде и теперь скрываешься.

Лера сразу подняла голову.

— Ну что?

Я медленно сняла пальто, повесила сумку, подошла к столу.

— Пока ничья. Но в нашу пользу.

Егор выдохнул так серьёзно, будто ему не девять, а минимум тридцать два и две ипотеки. Мила захлопала в ладоши. Лера просто встала и крепко обняла меня.

— Я знала, что ты выиграешь, — сказала она мне в плечо.

Я погладила её по волосам.

— Ещё не выиграла.

— Но уже не проиграла, — тихо сказала дочь.

И, чёрт побери, она была права.

Поздно вечером, когда дети уснули, Женя налила мне вина.

— Так, — сказала она, ставя бокал. — Теперь официальная часть закончена. Переходим к человеческой. Ты влюбилась?

Я молчала. Смотрела в вино. Потом подняла глаза.

— Да.

— Сильно?

Я криво усмехнулась.

— Достаточно, чтобы это уже мешало дышать.

— Он тоже?

— Да.

Женя присвистнула, откинулась на спинку стула.