Я ответила: «Хорошо». Через минуту пришло ещё одно: «И Алина». Я замерла. «Да?» Пауза. Длинная. Почти мучительная. Потом: «Я не отойду». И всё.

Я закрыла глаза. Вот за такие вещи и погибают нормальные женщины. Не за красивые жесты, не за кольца, не за ночные обещания. А за одну честную фразу, попавшую прямо в тот страх, который ты никому не озвучивала. Я не отойду. Господи. Ну зачем.

На следующий день в офисе уже всё знали. Конечно, не прямо, конечно, никто не подходил с вопросом «так вы спите с Грантом или это только управленческая синергия?» Но взгляды, паузы, чуть более напряжённая вежливость, слишком осторожные интонации. Все всё читали. И теперь смотрели на меня так, будто пытались понять: я действительно профессионал, случайно попавший в скандал, или очередная красивая история о том, как женщина слишком быстро нашла себе сильное плечо.

Когда я вошла в кабинет Орловой, она оторвалась от документов и кивнула на стул.

— Садитесь.

— Это допрос?

— Нет. Консультация по выживанию.

Я села.

— Слушаю.

— Первое: не оправдываться. Никогда. Ни перед кем. Как только начнёте объяснять, что вы «не поэтому», проиграете сразу. Второе: работать в два раза лучше. Третье: не срываться на идиотов, они только этого и ждут. Четвёртое: если дойдёт до открытого давления, сообщаете мне раньше, чем успеваете убить кого-нибудь степлером.

Я невольно усмехнулась.

— Спасибо.

— Не за что. — Она сняла очки, устало потерла переносицу. — И да, на вашем месте я бы сейчас больше всего боялась не сплетен.

Я напряглась.

— А чего?

— Того, что он решит вас защитить слишком жёстко.

Я замерла.

— Почему это плохо?

Орлова посмотрела на меня как на очень способную, но иногда поразительно наивную женщину.

— Потому что когда такие мужчины защищают слишком жёстко, они часто начинают принимать решения за всех участников процесса. Даже из лучших побуждений.

Твою мать. Конечно. Я встала. Почти сразу. Пошла к двери.

— Куда? — спросила она.

— К нему.

— О, — сухо сказала Орлова. — Ну тогда удачи вам обоим. Желательно — без разрушения холдинга.

В кабинет Максима я вошла без стука. Он говорил по телефону, поднял на меня взгляд, увидел лицо и сразу закончил: «Перезвоню позже». Отключился.

— Что случилось?

— Вы собираетесь решать всё за меня? — спросила я прямо.

Он чуть прищурился.

— Конкретизируйте.

— Если пойдёт новая волна, если Илья усилит атаку, если сплетни станут частью процесса — вы собираетесь просто встать передо мной и снести всех к чертям? Не спрашивая, хочу ли я этого?

Тишина. Он медленно откинулся на спинку кресла.

— Так. Значит, кто-то уже успел вас просветить на тему моей потенциальной тирании.

— Не уходите в иронию.

— А вы — в драму.

— Я не драматизирую! — вспыхнула я. — Я спрашиваю: вы способны оставить мне право самой решать свою жизнь? Даже если вам хочется решить быстрее, жёстче и эффективнее?

Он смотрел очень внимательно. Долго. Потом встал, обошёл стол, остановился напротив.

— Да, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Да. Способен.

— Тогда почему я всё равно чувствую, что вы уже мысленно разорвали половину людей на рынке за одну статью?

— Потому что это правда.

Вот. Честно. Опять.

— Максим…

— Но я не сделаю ничего, что вы прямо запретите, — продолжил он. — Если это был ваш вопрос.

Я медленно выдохнула.

— Даже если будете считать, что я ошибаюсь?

— Да.

— Даже если вас это взбесит?

— Особенно если взбесит.

Вот и всё. Опять. Не клятва, не драма, не красивые слова. А нормальное взрослое «да». Которое в моей прошлой жизни почему-то никто не умел произносить.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он подошёл ближе.

— Теперь можно я спрошу?

— Что?

— Вы собираетесь делать вид, что после вчерашнего между нами снова ничего нет?

Я подняла глаза.

— А вы хотите, чтобы я делала?

— Нет.

— Тогда нет.

Он усмехнулся. Совсем чуть-чуть.

— Уже лучше.

Мы стояли слишком близко. Снова. И это уже превращалось в отдельный вид зависимости.

— Что мы делаем, Максим? — спросила я честно.

Он смотрел на меня так, что под кожей всё натягивалось струной.

— Пока? — произнёс тихо. — Не врём. Не прячемся от очевидного. И не лезем дальше, пока вы сами не будете готовы.

— А если я уже не понимаю, готова или нет?

Он поднял руку, коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев. Едва-едва.

— Тогда я подожду, — сказал Грант. — Я умею.

И, господи, именно после этой фразы мне захотелось заплакать сильнее, чем после любого поцелуя. Потому что ждать — это то, чего никто никогда ради меня не делал.

Глава 19

Суд любит бумагу, а не слезы

Первое настоящее заседание по обеспечительным мерам назначили на среду. Я не боялась судов раньше. В теории. В моей прежней, удобной, богатой, красивой жизни суды были чем-то, что происходит с чужими людьми. С теми, у кого делят квартиры, спорят за алименты, приходят за справедливостью в тесных коридорах с облупленной краской и автоматом с плохим кофе. Моя жизнь была другой. До тех пор, пока я не села на жёсткий стул в коридоре районного суда с папкой документов на коленях и не поняла: для закона я не «жена миллиардера», не «светская женщина», не «мама троих прекрасных детей». Я — истец и ответчик в одном лице, женщина с тревожными глазами, которую бывший муж решил дожать официально.

Илья пришёл заранее. Конечно. В тёмном пальто, с адвокатом и лицом человека, который привык покупать себе лучшие исходы. Он увидел меня — и на секунду его взгляд сместился мне за плечо. Я обернулась. Максим. Он не должен был приходить. Я сама просила его не делать из этого личный фронт, не усиливать, не провоцировать, не превращать суд в битву альфа-самцов. Но он был здесь. Не рядом, не демонстративно — чуть в стороне, в тёмном костюме, с закрытым лицом, с тем самым выражением, при котором даже воздух рядом с ним становился дисциплинированнее. Ремезов, стоявший около окна, только едва заметно качнул головой — мол, не смотри так удивлённо, я тоже уже устал его останавливать.

Я подошла к Максиму сама.

— Что вы здесь делаете?

— Приехал.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

Я глубоко вдохнула.

— Я просила не вмешиваться.

— Я не вмешиваюсь. Я сижу в коридоре, не открываю рот и не даю вашему бывшему делать вид, что вы одна.

И всё. Вот так просто. Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что нечем.

— Это очень неправильная помощь, — сказала я тихо.

— Зато рабочая, — ответил он.

Чёртов. Ледяной. Невыносимый. И слишком нужный именно сейчас.

Заседание было мерзким. Не громким, не драматичным, не киношным. Именно мерзким. Потому что люди в хороших костюмах, с гладкими голосами и ссылками на статьи закона час обсуждали мою жизнь так, будто речь шла о спорном активе. Адвокат Ильи говорил мягко, даже уважительно. Это делало всё только гаже: «Мы ни в коем случае не ставим под сомнение материнскую привязанность Алины Сергеевны… Мы лишь хотим убедиться, что резкие жизненные изменения не повлияли на эмоциональную стабильность среды… Новое место жительства, новая работа в структуре с высоким уровнем стресса… Дети переживают сложный период… Старшая дочь уже демонстрирует протестные реакции… Мы просим лишь о равном доступе отца и объективной оценке обстоятельств…» Объективной, чёрт бы их побрал.

Когда Ремезов поднялся и начал говорить в ответ, у меня впервые за всё заседание появилась надежда, что закон всё же иногда разговаривает человеческим голосом. «Отец детей, — сказал он спокойно, — блокировал счета матери, пытался влиять на школу, инициировал внеплановый визит опеки без экстренных оснований, направлял транспорт за ребёнком без согласования с законным представителем и продолжает системно использовать административный ресурс для давления. В этой ситуации говорить об „объективной заботе“ так же нелепо, как о воспитательных целях при финансовом шантаже». Я впервые за утро захотела аплодировать. Илья сидел, не двигаясь. Только пальцы на колене медленно сжимались в кулак. Он всё слышал, всё понимал и бесился тоже молча.