Максим открыл папку, пролистал пару листов. Лицо стало жёстче.

— Он полезет в это всерьёз.

— Да.

— Вам страшно?

Я честно подумала.

— За себя — уже нет. За детей — да.

Он отложил бумаги.

— Подойдите.

Я подошла к столу. Он встал, развернул ко мне один из листов.

— Читайте.

Я пробежала глазами абзац и почувствовала, как внутри всё сжимается. Там было завуалированно, но достаточно мерзко: про эмоциональную нестабильность, про возможную зависимость от новых сильных фигур, про изменение модели поведения после трудоустройства в «структуру с выраженным авторитарным лидером». То есть по сути — они собирались намекать, что я слишком подвержена влиянию Гранта, что я не самостоятельна, что меня «ведут».

— Гады, — сказала я тихо.

— Да.

— Это же даже не про детей. Это про попытку выставить меня слабой и…

— И привязать к другому мужчине, — закончил он. — Чтобы обнулить вашу субъектность.

Я смотрела в текст и чувствовала, как горит лицо. Потому что проблема была не только в юридической мерзости этого захода, а ещё и в том, что между строк действительно проходило то, чего я сама боялась: слишком сильное влияние, слишком сильное чувство, слишком сильный он.

— Алина.

Я подняла взгляд. Он стоял очень близко. Так близко, что мне уже не надо было делать шаг.

— Послушайте меня внимательно, — сказал он тихо. — Никто. Никогда. Не посмеет использовать наши… обстоятельства против вас, если вы сами не начнёте стыдиться их раньше времени.

У меня перехватило дыхание.

— Наших обстоятельств?

— Да.

— Вы сейчас так называете то, что между нами происходит?

— А у вас есть точнее?

— Нет, — призналась я почти шёпотом.

Он смотрел на меня неотрывно.

— Тогда не бойтесь формулировок. Бойтесь только лжи.

За окном грохнул гром, дождь ещё сильнее ударил в стекло, в кабинете стало темнее. И я вдруг поняла: всё. Больше не могу. Не хочу. Не умею.

— Максим, — сказала я. — Если вы сейчас не отойдёте, я вас поцелую.

Тишина. Он не отодвинулся. Вообще. Только голос стал ниже.

— Это угроза?

Я почти рассмеялась. Нервно, слабой, растерянной женщиной, которой себя ненавидела, но уже не контролировала.

— Предупреждение.

— Поздно, Алина.

— Для чего?

— Для осторожности.

И после этого он сделал то, о чём я думала неделями и боялась сильнее любого суда. Коснулся моей щеки. Не властно, не грубо, даже не особенно смело. Бережно. Как будто я была не ресурсом, не катастрофой и не женщиной на грани, а чем-то очень хрупким, за что он внутренне уже взял ответственность. Вот от этого я и сломалась. Не от страсти — от нежности.

Я сама подалась вперёд первой. Сама. Осознанно. Не как жертва, не как срывающаяся дурочка, а как женщина, которая слишком долго жила без права хотеть. И поцеловала его. Первый настоящий поцелуй с Максимом Грантом оказался не ледяным, не жёстким, не агрессивным. Он был голодным. Сдержанным до последней секунды, а потом — слишком настоящим, слишком взрослым, слишком долгожданным.

Максим притянул меня к себе так, будто держал себя за горло последние месяцы и наконец-то отпустил. Его ладонь легла мне на затылок, вторая — на талию. Не ниже, не наглее, но от этого касания я почувствовала себя почти беспомощной. Я целовала его и понимала: всё. Все разумные планы, графики, стратегии «не сейчас», «не так», «не с ним» сгорели за несколько секунд.

Он оторвался первым. Лбом прислонился к моему виску. Тяжело дышал. Я тоже.

— Чёрт, — тихо сказал он.

— Согласна.

Он хрипло усмехнулся, потом чуть отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Это было очень плохое решение.

— Да.

— Повторим?

Я закрыла глаза и прошептала:

— Да.

На этот раз он поцеловал меня иначе. Глубже, увереннее, так, будто перестал бояться собственной силы рядом со мной. И я утонула. По-настоящему. Без шансов.

Когда телефон зазвонил у меня в сумке, я едва не расплакалась от ненависти к миру. Мы оба замерли. Я выдохнула ему в шею:

— Если это Илья, я его убью.

Он убрал волосы с моего лица. Очень медленно.

— Нет. Вы сначала ответите. А потом уже будем обсуждать уголовные перспективы.

Я достала телефон. Женя.

— Да?

— Ты где? — заорала она без приветствия. — У тебя что, роман с апокалипсисом? Почему мне только что скинули фотку из офиса, где ты заходишь к Гранту, а через час какой-то журналист уже пишет, что у вас «слишком тесный рабочий альянс»?

Я застыла. Максим тут же понял всё по моему лицу.

— Что случилось? — спросил тихо.

Я медленно опустила телефон.

— Нас уже сливают.

И в этот момент стало ясно: за счастье в моей жизни опять придётся платить. Только теперь ставка была выше. Потому что под ударом оказывались не только я и дети. Но и он.

* * *

Глава 18

Цена близости

Статью выпустили через сорок минут. Не в крупном издании — пока нет. В одном из телеграм-каналов, потом в ещё одном, потом в паре «анонимных» пересылок по деловым чатам. Формулировки были аккуратные — именно настолько, чтобы нельзя было сразу засудить, но достаточно ядовитые, чтобы запустить нужную волну. «Новая сотрудница холдинга Максима Гранта, едва завершив громкий семейный кризис с известным бизнесменом, получила необычно быстрый доступ к ключевому контуру управления. В деловой среде гадают, связан ли карьерный рывок с выдающимися компетенциями — или с личным расположением первого лица». Выдающиеся компетенции. Личное расположение. Первое лицо. Ублюдки.

Я сидела в машине по дороге домой, читала это и чувствовала не стыд, а бешенство. Такое холодное, ясное бешенство, когда уже не хочется плакать — хочется выжечь всё поле вокруг. Рядом со мной, напротив, сидел Грант с телефоном в руке. Молчал, смотрел в экран. Страшнее всего было то, что он молчал спокойно. Не удивлённо, не раздражённо, как будто давно ждал, что это случится.

— Это Илья, — сказала я.

— Возможно, — ответил Максим. — Или кто-то, кому он помог нужной информацией.

— Это из-за меня.

Он поднял на меня взгляд.

— Нет.

— Если бы не я…

— Алина, — перебил он тихо. — Если бы не вы, нашли бы другую слабую точку. Не надо брать на себя чужую подлость как личную вину.

Я отвернулась к окну.

— Но под ударом ваш холдинг.

— Мой холдинг переживал атаки посильнее, чем несколько мелких инсинуаций.

— А ваша репутация?

Он усмехнулся. Горько. Очень по-мужски.

— Моя репутация, если верить рынку, давно уже состоит из половины страха, четверти цинизма и ещё четверти мифов. Вы её не испортите.

Я бы, наверное, и дальше спорила, если бы не почувствовала вдруг: главное для меня не то, что пишут. Главное — что он не отстраняется. Ни на сантиметр. И это делало всё только хуже. Потому что теперь любая женщина на моём месте неизбежно задаст один и тот же вопрос: а что, если завтра станет слишком дорого — и он всё-таки отойдёт? Этот страх не лечится за сутки. Особенно если тебя уже однажды выбросили из красивой жизни как мебель.

— О чём вы думаете? — спросил Грант.

Я усмехнулась.

— Что я очень устала от мужчин, из-за которых приходится воевать.

Он долго смотрел на меня. Потом сказал:

— А если однажды попадётся тот, из-за которого не придётся?

Я встретилась с ним взглядом. И не смогла ответить. Потому что хотела верить. Слишком. Опасно. Непозволительно сильно.

Дома я пыталась вести себя как обычно. Разогрела детям ужин, проверила уроки Егора, послушала, как Лера язвительно пересказывает школьные драмы, укачала Милу, которая всё ещё была вялой после температуры. А внутри у меня крутился один и тот же вопрос: что теперь? Не с Ильёй, не со статьями, не с судами. С нами.

Максим написал в десять вечера. Коротко: «Завтра к девяти. И не читайте больше ничего». Я смотрела на это сообщение, сидя в полутьме кухни. Не «как вы», не «держитесь», не «всё решим». Просто — не читайте больше ничего. Команда. Забота. Контроль. Поддержка. И почему-то именно такой формат действовал на меня сильнее всего. Потому что Илья всегда использовал контроль, чтобы уменьшить меня. А Максим — чтобы удержать мир от развала, когда я сама уже не справлялась.