Наслушавшись бабушкиных рассказов о том, как домовой прячет вещи, чудит на кухне и заставляет скисать только что налитое свежее молоко, я с самого детства страстно мечтала на него поглядеть. От тех бабушкиных рассказов веяло волшебством и чем-то таким, чего не хватает в обыденности, к чему душа маленькой Ады рвалась изо всех сил и нигде не могла найти. И вот, поглядела на домового, кажется!
Человечек дернул рысьим ухом, удивлённо разинул рот, а потом разом подскочил на ноги, отчетливо прищелкнув подкованными каблуками щегольских черных сапог и тоненько противно расхохотался.
— До-мо-вой! — сквозь смех, по слогам выдавил он. — Ой, уморила!
Отсмеявшись он подбоченился, гордо отставил ногу, упёр руки в бока и взирая на меня свысока, насколько мог позволить его едва ли тридцатисантиметровый рост, вымолвил:
— Не домовой я! Черничник меня зовут!
Затем он вновь сменил позу, на этот раз выставив вперед другую ногу. Создавалось впечатление, что этот маленький… не знаю кто, ни секунды не мог усидеть на месте.
— А я Ариадна, — всё-таки невежливо промолчать, когда тебе представляются. Черничник вновь подпрыгнул, на этот раз просто на месте и взмахнув рукой, сказал:
— Да знаю я! Замучился уже за тобой присматривать! Скукота смертная! Ты в кого такая тихоня уродилась? Даже игры и те только развивающие! Я уж и фишки прятал, и поле рвал, книжки портил… Упорная! Пуговицами заменила и бумагой подклеила! Аккуратистка!
Теперь наступила моя очередь разевать рот: выходит, всё-таки зря в детстве бабушка всех уверяла, что внучка ужасная хулиганка! По её словам, я не ценила подарков, бесконечно всё теряла и рвала книги. Но ведь я не делала этого! Так вот, оказывается, кто виновник детских обид!
Уловив что-то в моём взгляде, Черничник примирительно выставил свои синие ручки:
— Ну-ну! Не нужно благодарностей! Я как мог, спасал тебя от скуки! А того паука помнишь? Который забрался тебе на кровать и прыгал по одеялу?
Этот эпизод так и не вспомнился, но зато перед внутренним взором вдруг всплыла другая сцена: огромная серебристая паутина в изголовье резной кровати, вцепившийся в неё всеми восемью лапками большущий паук с синим, словно кожа Черничника, раздутым брюшком и неожиданно кокетливыми розовыми рюшами по бокам… А ведь это чудо, кажется, пело!
— Ага! Помнишь! — завопил Черничник. Воспоминание немедленно ускользнуло, развеявшись будто дым от задутой свечи. Я же почти ухватила! Неприятная ватная пустота в голове вызвала приступ неожиданного раздражения.
— Послушай! Не знаю, кто ты и зачем здесь, но хочу сказать тебе только одно: убирайся! — гаркнула я. — Это мой дом!
— Ну да, вспомнила наконец? — кажется, на вертлявого малорослика ничего не действовало. — Именно твой! Ох, Флейтист так красиво выигрывал его своей флейтой в ткани миров! Закачаешься! Правда, если бы я знал, чем это для меня обернётся… Лучше бы не слушал, а бежал куда подальше! Кстати, это я покрасил фасад — и не благодари! Здорово вышло, правда?
Так вот значит кто любитель кислотных сиренево-синих оттенков в архитектуре! Это было глупо, признаю. Однако, я не удержалась и замахнулась на него сумочкой. Черничник ойкнул и исчез — просто был и нет! И никаких волшебных дымов или туманов.
— Ай! — кто-то больно дернул меня за волосы. Я обернулась. Он стоял напротив входной двери, и мстительно улыбался.
— Не советую повторять! — предупредил он, грозя тонким пальцем, увенчанным острым, коготком. — Иначе можешь как-нибудь утром проснуться привязанной к кровати собственными волосами, отросшими на три человеческих роста, как у девчонки-репки[1]! Хоть я и малорослик, но наши проклятия ничуть не слабее, чем у некоторых высоких!
— Чего ты пристал ко мне? — сдалась я, прикинув неприятную перспективу.
— Нужна ты мне больно! — он попрыгал на месте, а потом проскакал мимо, вскочил на ручку кресла, и устроился там, свесив ноги. — Это Флейтист «прииграл» меня к тебе. Пока всё не вспомнишь, придётся нам терпеть друг друга. Теперь хоть видишь меня, и то ладно. А то раньше никак докричаться не мог. Ему самому недосуг за тобой всё время следить, вот он и придумал мне испытание.
Я потрясла головой — от обилия необычной информации она шла кругом. Малорослик по-своему понял этот жест.
— Что, не веришь? Думаешь, почему он так сделал? — он вспрыгнул на ручку кресла, а потом вновь уселся обратно и почесал за синим пушистым ухом. — Я надумал свататься к Мине из клана портных. Ты с ней знакома, но не помнишь — она подданная Флейтиста, живёт в его сиде. Вот он придумал — если мои намерения крепки, я выдержу жизнь в мире, где правит железо, и стану докладывать ему о тебе.
Он тяжело вздохнул. При упоминании Мины, его невесты, мне привиделась маленькая мышиная мордочка, в изысканном кружевном чепце, с трогательным чёрным носом и круглыми глазками, блестящими почти человеческим разумом… Может, я действительно была когда-то знакома с нею?
— А… — больше я ничего не успела сказать. Черничник вновь подскочил и затараторил:
— Ни о чем не спрашивай! Ты должна вспомнить сама! Мне запрещено рассказывать о тебе и… — он замолчал, зажимая рот обеими руками. Похоже, просить малорослика соблюдать тайну, означало сделать её достоянием каждого. Однако, он стойко держался, смотря на меня округлившимися глазами: слова явно желали потоком вырваться из него! Наконец, не совладав с собой он взвыл и вновь исчез.
Я покачала головой, прислушиваясь к собственным ощущениям. Как-то подозрительно спокойно воспринялось реальное существование такого существа, как Черничник. Более того, в душе поселилось чувство, что так и должно быть, и всё постепенно встаёт на свои места! Он говорил о Флейтисте, а я, на самом краешке тёмной бездны сознания, где обитал синий паук с розовыми рюшами и мучающий меня голос, шепчущий признания, услыхала тихую пронзительную мелодию, от которой все волоски на теле встали дыбом.
Повинуясь внезапному импульсу, я быстрым шагом прошла в угол гостиной, где стоял массивный резной шкаф, украшенный завитками в виде крыльев летучих мышей и бабочек Acherontia Atropos, в простонародье называемых мёртвая голова. После появления Черничника, вкусы Савелия Петровича уже не так сильно удивляли. Ухватившись за позеленевшую от времени латунную ручку в виде изогнутой руки скелета, я потянула — створка с лёгким скрипом поддалась, открывая темную внутренность шкафа. На полках этого готического чуда самые тривиальные предметы соседствовали с совсем уж странными. Стопку обыкновенных розовых махровых полотенец венчал большой, с голову младенца, прозрачный хрустальный шар, казалось, светивший таинственным светом изнутри. Рядом стояла ониксовая ступа для специй и трав, рядом с нею — большая коробка, обшитая черным бархатом. Красивая шкатулка, явно старинная, соседствовала на полке с обыкновенной фарфоровой чашкой с незабудками. Ужасно захотелось налить туда кофе и посидеть на террасе!
Тут я спохватилась: а есть ли в этом доме кофе? Большая золотистая пачка зернового «Лаваццо» притаилась тут же, в уголке, рядом с медной устрашающего вида узорчатой старинной кофемолкой грозящейся массивной ручкой. Кофе — не на кухне? Я тут же решила устранить это безобразие. Кофемолка оказалась удивительно тяжелой — настоящий металл, а не привычный лёгкий пластик. Пришлось сунуть под мышку килограммовый пакет с ароматными коричневыми зёрнами, и обеими руками ухватить кофемолку — иначе никак не удержать!
За аркой безошибочно угадывалась просторная, вполне современная кухня — множество шкафчиков приятного оливкового цвета, газовая плита−панель с пятью разнокалиберными конфорками, духовка, стоявшая на столешнице на уровне пояса, круглый полированный стол красного дерева с четырьмя резными стульями в центре…
Старинная мельница прекрасно смотрелась на бледной зеленоватой каменной столешнице с красивыми мраморными разводами. Пристроив пачку кофе рядом с ней, я замерла, впитывая очень знакомое чувство — так должно быть. Чем дольше находилась в доме, тем сильнее убеждалась — ни за что не стану его продавать! Даже вещи внутри — каждая казалась до боли знакомой, родной!
