– В то путешествие вас, кажется, отправила императрица Екатерина? Вы и вообще были у нее в большом фаворе, не так ли?

«Да и заслуженно!» – чуть было не вырвалось у Кутузова, но он сдержался и, отвечая, придал своему голосу тот медовый оттенок, что всегда безотказно действовал на людей.

– До сих пор я служил при государыне Екатерине, Ваше Величество, а потому мои заслуги отмечала она. Буду счастлив, если и Вы, Государь, сочтете меня достойным поощрения.

Так мало-помалу Кутузов уверенно занимал позицию за позицией, и к концу их беседы Павел благосклонно утвердил его назначение агентом русского двора при прусском дворе.

Чем неприступнее цитадель, тем больше оснований уважать себя за победу. Сделавшись доверенным лицом непредсказуемого, взбалмошного и недоверчивого Павла, Кутузов стал считать себя почти всемогущим.

Павел Петрович Романов оказался одной из самых трудных крепостей, которые Кутузову доводилось штурмовать. Человек с исковерканной душой опасен в любой социальной роли, а уж в роли самодержца – тем паче. Благие порывы в отношении подданных – ограничение барщины тремя днями в неделю, ящик для жалоб на стене Зимнего дворца – непринужденно сочетались со шпицрутенами для нижних чинов за недостаточно напудренный парик или не до блеска начищенные штиблеты. Армию лишили удобной формы, разработанной самим Потемкиным, и вырядили, как паяцев, на прусский манер – в узкие фраки, панталоны и перчатки. Парики с косицами, чеканный шаг… Долгие годы проведший затворником в Гатчине, Павел не имел другой возможности приобщиться к военному делу, кроме как устраивая парады перед своим дворцом. Со вступлением же затворника на престол не только несколько несчастных рот, но и вся армия принялась чеканить шаг на плацу вместо того, чтобы отрабатывать жизненно важные в бою приемы.

Кутузов не мог не сознавать угнетающей бессмысленности Павловских нововведений, но здравый смысл и дальновидность советовали ему держать свое мнение при себе. Времена были такие, что офицеры, отправляясь на дежурство, клали в карман сторублевые ассигнации, не зная наверняка, где окажутся нынче вечером: у себя на квартире или по дороге в Сибирь. А генералиссимус Суворов, некогда отправленный Павлом в Итальянские Альпы с напутствием: «Иди, спасай царей!» – и остановивший экспансию Бонапарта на восток, тоскует в опале, отстраненный от дел. За что? Да за то, что подал голос против новых порядков.

Нет уж, милостивые государи! Плетью обуха не перешибешь. С безумием особ вышестоящих следует бороться лишь одним испытанным способом: делать вид, что ревностно исполняешь их приказы, меж тем спуская оные на тормозах. Подобная тактика позволила Кутузову вполне благополучно пережить четыре года правления Павла, получив за это время два новых ордена – святого Иоанна Иерусалимского и святого Андрея Первозванного, чин генерала от инфантерии[80], горячую похвалу за проведенные в Гатчине маневры и бесчисленное количество выговоров за слишком мягкие наказания в возглавляемых им полках.

Что и говорить, государь Михайле Ларионовичу достался не из легких! С момента воцарения до момента смерти Павла у Кутузова не вызвал внутреннего протеста лишь один высочайший приказ: вернуть Севастополю его прежнее название Ахтиар. Генерал и сам так называл сей город, смолоду привыкнув к его татарскому имени. В остальном же его мнение расходилось с императорским в прямо противоположных направлениях, и у Кутузова порой едва хватало сил скрывать свои истинные чувства относительно политики государя. Каким же безумием со стороны Павла было готовиться к войне с Британией и довести до того, что эскадра Нельсона готовилась обстреливать Кронштадт! Грешно говорить, но проломленный табакеркой висок императора[81] и офицерский шарф, затянутый на его шее, обернулись большим благом для России – война с Англией так и не разгорелась.

К слову сказать, Кутузов был одним из последних, кто видел Павла в живых. Перед тем, как лишиться жизни мартовской ночью, злосчастный император ужинал в тесном, почти семейном кругу. Михайла Ларионович был на этом ужине едва ли не единственным, кто не состоял с государем в родственных отношениях, что позволяет судить о степени его близости к самодержцу.

По правую руку от «русского Гамлета» сидела его супруга, Мария Федоровна, которая, не успеет остыть тело мужа, огласит Михайловский замок достойным момента истошным криком: «Я хочу царствовать!» По левую – наследник престола, цесаревич Александр, с чьего молчаливого согласия его отец отойдет в небытие несколько часов спустя. Мило, не правда ли?

Любимец Екатерины, доверенное лицо ее сына, с воцарением внука своей покровительницы Кутузов не должен был испытывать ни тени беспокойства. Александр I, родившийся в тот год, когда Михайла Ларионович расстался с Василисой, и годившийся ему в сыновья, четко обозначил свой политический курс словами: «При мне все будет, как при бабушке». А стало быть, у генерала Кутузова будет прежний почет и новые должности, достойные его опыта и способностей.

И сперва «дней Александровых прекрасное начало», действительно не вызвало у Кутузова, как и у прочей страны, ничего, кроме воодушевления. Из унизительных ссылок были возвращены все жертвы Павловского гнева, армия приобрела прежний боевой вид взамен смехотворно парадного, Дашковой вновь предложили возглавить Академию наук, а Ахтиар уже окончательно окрестили Севастополем. Словом, у царственной бабушки Александра, спящей под сводами Петропавловского собора, больше не было повода переворачиваться в гробу: страна уверенно следовала заданным ею курсом.

Единственное, о чем могла болеть душа Екатерины, так это о невзгодах, постигших ее любимого полководца с воцарением ее любимого внука. Причин того, почему Александр Павлович невзлюбил Михайлу Ларионовича, вероятно, было несколько, и одно недостаточное рвение Кутузова в поиске сбежавшего крепостного парикмахера едва ли явилось достаточным основанием отправить его в отставку. Между царем и генералом, назначенным к тому времени военным губернатором[82] Санкт-Петербурга, наверняка пробегали и другие кошки.

Начать с того, что Александр мог испытывать к Кутузову банальную зависть. Как и любой мужчина на троне, юный император видел себя в будущем великим полководцем. А Кутузов им уже был. Со смертью Суворова он, герой Тавриды, покоритель Бендер и Аккермана, Измаила и Мачинских высот, чудесным образом оправившийся от двух смертельных ран, был самой яркой звездой на русском военном небосклоне.

Кроме того, подобно любому другому государю, Александр мечтал стяжать лавры искусного дипломата. Но и здесь Кутузов, прославившийся своими посольствами в Турцию и Пруссию, мог выложить такие карты, крыть которые императору было нечем.

И, на закуску, Александр, стремившийся, как можно скорее завоевать симпатии общества, столкнулся с тем, что человека, более популярного в свете, чем Кутузов, было еще поискать. Среди мужчин он пользовался безусловным уважением, а благодаря обаянию, обходительности и красноречию дамы благоволели к пятидесятичетырехлетнему генералу ничуть не меньше, чем к статному двадцатичетырехлетнему красавцу императору.

Конкурентов принято устранять, и, увы, внук Екатерины совершил извечную ошибку всех наделенных властью особ: он позволил личным симпатиям и антипатиям взять верх над интересами государства. Придравшись к недостаточно эффективной работе столичной полиции, царь поспешил отправить соперника в отставку.

Впрочем, возможно, зависть была не единственной причиной того, почему Михайла Ларионович оказался не у дел. Если верить психологам, человек ненавидит в других именно те качества, которыми в полной мере наделен он сам, но которые отказывается в себе замечать. Александр I, «настоящий византиец»[83], по мнению Наполеона, и «властитель лукавый», по мнению Пушкина, искренне возмущался тем, что у Кутузова «лживый характер»[84]. Нет бы спокойно признать, что и сам он не слишком-то честен и прямодушен! Глядишь, Михайла Ларионович, родственная императору душа, и продолжал бы спокойно губернаторствовать в Петербурге, руководя строительством Казанского собора, где он двенадцать лет спустя будет погребен…