– Тебя-то Гюль сразу хозяйкой признала, – добавлял Михайла Ларионович к смущению, но и удовольствию Василисы, – для нее твоя сила, как на ладони.

Девушка тихо удивлялась: никогда не почитала она себя сильной ни телом, ни духом, но не возражать же в ответ на похвалу!

По окончании их занятий, когда утомившихся от скачки, тяжело дышавших лошадей переводили на шаг, между учителем и ученицей непременно завязывался разговор. Василиса уж давно приметила, что ее возлюбленный весьма словоохотлив, в особенности же любит он повествовать о своих победах. Тут и вправду было, чем похвалиться! Еще отроком, в военной школе, в лучших ходил учениках, а в математике таких достиг успехов, что определили его преподавать оную солдатским детям, при той же школе обучавшимся. Там-то впервые испробовал он, еще совсем мальчишкой, сладостный вкус власти, к которой впоследствии тянулся, как влюбленный к предмету своих грез.

А после, приступив к военной службе и получив под свое начало солдат, быстро одержал победу над их сердцами. К ним, вчерашним хлебопашцам и мастеровым, насильно согнанным под знамена императрицы, нашел единственно верный подход: властвуя, быть им другом и во всем блюсти их интерес. Не приведи Бог покуситься на солдатское жалование, что делали иные из его сослуживцев, или наказать кого, не разобравшись. Всех, кто к нему обращался, выслушивал со вниманием, ни на чью беду не махал рукой. Любил хвалить, да прилюдно и мысль о геройстве как можно раньше старался заронить в солдатские души. Ведь чем еще сподвигнуть на усердие в ратном деле, людей, не выбравших его по доброй воле? Одним лишь обещанием того, что каждый может превзойти других выучкой и смелостью, высоко поднявшись в глазах командира и товарищей. Не уставал он повторять во время упражнений, что ведет свой батальон к воинской славе, не грозил солдатам ничем, лишь вслух сожалел о том, что едва ли сможет нерадивый блеснуть на поле боя. А поскольку донельзя уверен он был в своих словах, да в глазах его как будто полыхали предстоящие баталии, солдаты шли за ним, как завороженные.

Опасность же Кутузов любил и искал ее, как иные ищут укрытия от опасности. Когда во время восстания в Польше, гордые паны не захотели видеть на престоле Станислава Понятовского, Екатерина II поддержала своего любовника российскими войсками. А Михайла Ларионович тут же подал рапорт о том, чтобы ему присоединиться к этим войскам. Где еще стяжать себе славу, как не на поле боя! Не в тихом же лагере под Петербургом. И служил он в Польше так, что командиры отмечали его едва ли не в каждом донесении о победе. Равно, как и впоследствии – в Бессарабии и Молдавии – везде, где Оттоманская Порта препятствовала выходу России к Черному морю. Неизменно отличаясь доблестью, на виду у начальства был он всегда.

– Что ж вы потеплее себе местечка не выхлопотали, чем наш гарнизон? – лукаво осведомлялась Василиса.

– Да уж куда теплее! – смеялся Михайла Ларионович. – Летом от жары хоть в море топись! А так… Служил я в штабе у Румянцева квартирмейстером. И размещением войск заведовал, и провиантом, и рекогносцировкой. Да в штабе разве развернешься? Мне простор нужен, чтоб командовать, а в тепленьком местечке и скиснуть недолго.

Василиса преисполнялась к нему уважением.

Один лишь рассказ и поразил ее, и озадачил. Поскольку приоткрыл ту сторону души ее возлюбленного, с коей доселе она знакома не была. Как-то раз, когда ее лошадка, отдыхая от науки, шагала рядом с офицерским жеребцом, девушка, уже давно любовавшаяся этим золотисто-буланым скакуном, осведомилась: откуда он у Михайлы Ларионовича?

Тот охотно рассказал. Когда служил он в Бессарабии, владел там этим жеребцом по кличке Хан один турок из султанского гарнизона. Восхитившись прекрасным животным, Михайла Ларионович загорелся его купить, но не тут-то было – турок запросил за коня пятьсот червонцев[17]. Опечаленный ценой, Кутузов отказался от покупки, но чертов турок нарочно стал как можно чаще появляться у офицера на глазах именно на этом коне. Однако Михайла Ларионович не сдался и не выложил за жеребца бешеные деньги, он выжидал. И дождался-таки своего часа! После штурма и захвата важнейшей на том участке военных действий турецкой крепости, когда стало очевидно, что Турция теряет здесь свои права, хозяин жеребца сам явился к нему с предложением уступить коня за двести рублей. В итоге сошлись на ста шестидесяти.

– Да неужто вам после боя до торгов было? – изумилась Василиса. – Вон вы только что рассказывали, сколько товарищей в том деле потеряли, как слезами заливались, по трупам ступая… О коне ли тут думать?

Михайла Ларионович непонимающе пожал плечами:

– Что ж, товарищей уже не вернешь, а выгоду свою соблюсти никогда не помешает.

Василиса отвела взгляд.

В тот вечер ощутила она с грустной очевидностью: а ведь и сейчас выжидает Михайла Ларионович, выгоду свою соблюдая! Предвкушает тот миг, когда ее доверие к нему не станет полным, и тогда вновь поведет свое наступление. Ведь осталась она как не захваченная крепость у него в тылу, а сего допустить нельзя! Крепости должно покорять и разорять; впрочем, иногда и милуют их жителей, но не горше ли от этого твое поражение?

Со вздохом запахнула девушка одежду, как от студеного ветра. Тянет к ней ее избранника, спору нет, но тянет не душою, а разумом и телом. Ум его покорен необычным ее свойством, и, хоть не допытывался он более о том, откуда у Василисы ее дар, да насколько тот простирается, чувствовалось: ждет Михайла Ларионович новых откровений. А тело его, крепкое и ладное, всем строем их военной жизни подготовленное к сражениям, тело жаждет одержать победу. Что же за победою последует – разгром или милость – Бог весть!

«…И подумалось мне тогда: едва ли есть в лекарском деле то, что здравому смыслу противоречит. От него и отталкиваться след…»

А тем временем дела сердечные переплетались с делами повседневными, точно нити в одном полотне, и негаданно накатило на Василису множество хлопот. Прежде всего обнаружилось как-то вдруг, что одежда ее прежняя полностью изношена и от холода спасает не лучше, чем рыбацкая сеть от ветра. Пришлось выкручиваться.

От тех солдат, что скончались осенью в лазарете, осталось порядком одежды: исподнего белья, мундиров, сапог. Они-то и пошли в дело. Надрываясь от натуги, девушка прокипятила вещи мертвецов в медном чане с мылом, высушила и принялась перекраивать на себя. Ушивала порты и рубахи, из мундиров нарезала теплые полосы ткани, обмотав которыми ноги, весьма способно было ходить в солдатских сапогах, что без обмоток болтались на ней, как ведра. Из плотного мундирного сукна справная вышла и юбка, и душегрейка, и платок на голову, почти совсем не пропускавший холода. А перешитая по ее фигуре, изрядно приталенная шинель шла Василисе, по ее мнению, гораздо больше, чем тулуп. Доходя девушке едва ли не до щиколоток, она скрывала все несовершенство нижней ее одежды.

За этими хлопотами пришла Василиса к одной любопытной мысли:

– А не странно ли, Яков Лукич, – задалась она вопросом как-то раз, – что я, здоровая, прежде чем одежду с покойника надеть, чищу ее, как могу, а для раненых мы рубахи мертвецов, не стирая, на корпию разрываем?

– И что с того? – не уразумел врач.

– Как что?! Грязными повязки у нас получаются.

Якову Лукичу явно не приходило это раньше в голову.

– Ну, – неуверенно проговорил он, – выстирай их, коли хочешь, хуже не будет.

Но Василиса не унималась:

– А разве вам в медицинской школе ничего о сем не говорили?

Яков Лукич только рукой махнул:

– Да какая там медицинская школа! Сам я из мещан, наукам никогда не обучался. Как в армию забрали, лет десять простым мушкетером[18] служил. А потом в денщики попал к немцу-врачу. Тот лекарем был справным, да вот по-русски ни бельмеса не разумел. За три года, что я при нем обретался, он материться только и выучился; правда, складно. Ну а я за ним приглядывал помаленьку – там что-нибудь подам, здесь – подержу, вот командир и решил, что я врачебное дело освоил. А потом, когда здесь, в Тавриде война к концу подошла, немца в Бессарабию перевели – там турок еще не добили – а меня где потише оставили. Сказали, мол, активных боевых действий сейчас нет, справишься и ты. Врачей-то знающих по всей армии – раз два и обчелся; вот и берут тех, что вроде меня.