Благодаря этой встрече, Корсунь-Херсонес вошел в историю, и удивительным образом вся его последующая судьба стала цепью поражений обернувшихся победами. В 1299 г. город был разгромлен ордами хана Ногая, однако, победители не могли не оценить чрезвычайно удобное место расположения Сары-Кермен[23] (так стали называть Херсонес после завоевания), и к западу от стен греческого города возникло татарское поселение – жизнь продолжалась. А пять веков спустя Сары-Кермен, к тому времени изменивший название на Ахтиар[24], вновь был завоеван, вновь русскими, и вновь покорил победителей. На месте рыбацкого поселка возвели величественные белокаменные здания, которым сама Екатерина Великая пожаловала название «Величественный город» – Севастополь. Отныне громкая слава была ему просто гарантирована.

И вновь она сложилась из победных поражений. В 1856 г. после трех лет войны с объединенными турко-англо-французскими силами город был вынужден сдаться неприятелю. Но какой это оставило резонанс! «Мы ожидали легких побед, – с горечью признавала английская газета «Таймс», – а нашли сопротивление, превосходящее все доселе известное в истории». «Долиной смерти» назвали союзники Балаклавскую долину в окрестностях Севастополя, где во время печально известной атаки легкой кавалерии погиб цвет английской аристократии, включая предка Уинстона Черчилля. А одна из главных транспортных артерий Парижа носит почтительное название Севастопольского бульвара. В какой еще столице центральная улица названа в честь покоренного города?

Но истинная победа состояла не в том шоке или почтении, что побежденные внушили победителям. Во время 349-дневной осады Севастополя, когда британская армия потеряла три четверти своего состава из-за несоответствующего зиме обмундирования, голода и антисанитарных условий жизни солдат, появились на свет военная журналистика и военная медицина. Уильям Хауэрд Рассел, корреспондент лондонской «Таймс», пригвоздил британское правительство к позорному столбу своими статьями об истинном положении дел в армии, а дочь аристократической семьи Флоренс Найтингейл возглавила общину медсестер, впервые в истории организовав уход за больными и ранеными так, как это принято в наши дни. Россияне тоже не теряли время даром. Николай Иванович Пирогов произвел настоящую революцию в военно-полевой хирургии, введя сортировку раненых и начав применять хлороформ при операциях, а солдатская дочь Дарья Александрова (прозванная Дашей Севастопольской) создала русскую медсестринскую службу. Не говоря уже о том, что именно над бастионами осажденного Севастополя взошла литературная звезда Льва Толстого. Вот это были истинные победы в войне, не имевшей практически никаких геополитических последствий[25].

Страшный июль 1942 г., когда остатки советской армии на мысе Херсонес прекратили сопротивление гитлеровским войскам, добавили новых лавров к славе города. Героизм защитников Севастополя был признан родной страной, что, согласитесь, нечастое явление! Что особенно нетривиально, изо всех «официальных» городов-героев Советского Союза Севастополь – единственный, получивший это звание после сдачи неприятелю. Впрочем, после того как 80 тысяч солдат были брошены эвакуировавшимся командованием на произвол судьбы, а трупы плавали у берега так густо, что их приходилось расталкивать, чтобы зачерпнуть воды; после того, как колонна пленных растянулась от Инкермана до Бахчисарая, и озверевшие немцы расстреливали в ней каждого, на ком была матросская тельняшка, а заодно и десять человек вокруг него, после этого помпезное звание «города-героя» кажется ничтожным воздаянием за человеческие муки.

Василиса не могла знать ни прошлого, ни будущего того города, с которым так непредсказуемо связала ее судьба, но удивительным образом события ее собственной жизни оказались созвучны участи Херсонеса-Корсуни-Сары-Кермена-Ахтиара-Севастополя. Поражение в браке обернулось для нее победой духовной – обнаружением своего истинного призвания. А следующее поражение… Впрочем, не будем забегать вперед: пока что окрыленная девушка полна надежд. И будущее представляется ей светлой рекой, что, уверенно подхватив, понесет ее к счастью.

«…Сей непредвиденный случай глубоко потряс меня, открыв мне то, сколь благородны могут быть движения его души…»

Крестопоклонная неделя наконец-то принесла с собой весну. Теплело день ото дня, все ярче зеленела степь и вовсю распускались почки на плодовых деревьях во двориках татарских домов. Солдаты наслаждались этим лучшим для них временем года, когда уже не терзает холод, но еще не гнетет жара, а безмятежно-ласковое небо обещает лучшую долю.

В один из таких расчудесных дней, на рассвете, караул задержал человека, пытавшегося пробраться в лагерь. Тот при поимке не оказал сопротивления и всеми силами пытался объяснить, что чрезвычайно рад оказаться среди русских. Человек был необычен: несмотря на татарскую одежду, внешность выдавала в нем славянина, а говорил он на двух языках одновременно: то по-татарски, то вдруг, волнуясь, переходил на другой, совсем непохожий говор, который словно бы пшикал на собеседника звуками «п» и «ш».

В качестве переводчика вызвали Кутузова, который не только понял татарскую речь пленного, но и мгновенно узнал второй его язык. Слышать такое «пшиканье» ему доводилось в Польше, где он в юности сражался с мятежными конфедератами. Пленный согласно закивал: да, он поляк! И по-татарски рассказал свою историю, от которой все его слушатели помрачнели и преисполнились сострадания.

Кароль был родом из городка Каменец на юге Польши. Испокон веков эти земли, как и приграничные с Крымским ханством области на юге России подвергались набегам татар, поощряемых султаном, во владения которого затем переправляли славянских рабов. За несколько веков регулярных нападений с угоном людей юг Польши и России почти опустел. Однако после того, как в 1736 году полководец Анны Иоанновны, Миних, впервые нанес по Крыму ответный удар, татары присмирели и как будто отказались от разбоя. Люди стали возвращаться в опустошенные края и мирно жили там вплоть до 1758 года, когда на ханский престол взошел Крым Гирей. Прозванный «Дели» – «Шальным» за страсть к увеселениям, он находил особую забаву в разбойничьих набегах. Пользуясь тем, что Россия к тому времени увязла в Семилетней войне с Пруссией, «Дели хан» смерчем пронесся по едва успевшим зализать свои раны русским и польским землям, угоняя тысячи пленных. Каролю в то время было семнадцать лет…

Что было дальше? Пятнадцать лет рабства. Этими тремя словами сказано все, нечего и добавить. Вроде бы и прожил он эти годы, а словно и не жил. И не сказать, что обращались с ним бесчеловечно – под конец даже дали клочок земли и позволили ее возделывать, отдавая хозяину-беку часть урожая – но лучших лет юности и зрелости жестоко лишили. Неволя каменной плитой ложится на сердце, и, пока она не сдвинута, ни дышать полной грудью, ни чувствовать всей душой, рабу не суждено. Прозябает человек, точно бледный росток под камнем, коему не дают ни подняться, ни налиться силой. Так и стелется он, и жив и не жив, до самой смерти, если камень кто-нибудь не свернет.

Но Кароль дождался – свалили валун, под которым ему так ужасающе долго пришлось томиться. Нет больше власти хана в Крыму, хоть и сидит в Бахчисарае марионетка по имени Сахиб Гирей. Ведь едва овладев Тавридой три года назад, князь Долгоруков освободил всех русских пленников, захваченных шальным Крым Гиреем[26]. Стало быть, и он, Кароль, вправе наконец-то обрести свободу.

– О чем речь! Христианскую душу мы в неволе не оставим, – произнес Кохиус, однако, не слишком уверенным голосом.

Ах, если бы этот беглый был русским! Тогда и волноваться не о чем: согласно мирному трактату, подписанному с Сахиб Гиреем год назад[27] в Карасубазаре, «подданные Ея императорского Величества, которые найтись могут в Крыме и у Татарских народов в плену и в неволе, да будут, вследствие союза и дружбы, без всякого выкупа возвращены и впредь возвращаемы». Но Польша, увы, еще не принадлежала России. Лишь несколько ее северо-восточных областей под названием Белоруссия были два года назад присоединены к Российской империи. Стало быть, невозможно заступиться за этого Кароля с полным на то основанием. И если владевший им бек захочет вернуть принадлежавшего ему раба…