– А что было? – в смятении выкрикнула она, с трудом отводя взгляд от сокрушительного вала и глядя прямо в глаза Михайле Ларионовичу. – Счастлива я с тобой была, только и всего!

Затащив их в тот же миг под себя, волна должна была бы с издевкой вознести обоих на гребень, а затем, адским по силе ударом сокрушить о каменистое дно. Но вспененная вершина водяной горы грянулась оземь за спиной Василисы, каким-то чудом не тронув тех, кому готовила гибель. А в следующее мгновение женщина осознала, что стоят они оба уже всего лишь по колено в воде, и море бессильно клубится у ног, не способное более накрыть их с головой и затянуть в небытие.

Василиса ослабела от пережитого волнения и теперь держалась на ногах так же нетвердо, как и Михайла Ларионович. Оба поминутно пошатывались и оступались, пока, собравшись с духом, женщина не шагнула на берег, ведя спасенного за собой. Им приветственно сияли белизной столь знакомые колонны эллинского капища.

– Ты не оставишь меня больше? – с надеждой спросил у нее Кутузов. – Не сбежишь, как тогда в степи?

– Мне от тебя сбежать не судьба: все одно – обратно прибегаю, – с теплеющими от слез глазами проговорила женщина. – Ты не тревожься: я завсегда рядом окажусь, как будет нужда и другие от тебя отступятся.

Она с нежностью провела рукой по его лицу, но на пальцах ее осталась кровь.

– Что это? – изумилась она, только сейчас заметив багряные струйки на обоих его висках. – Старые раны открылись?

– Считай, что так, – ответил Михайла Ларионович.

– Пора б им уже затянуться! – качала головой Василиса, зачерпывая морскую пену у своих ног и омывая ему лицо. – Сколько лет-то прошло…

– Да сколько б ни прошло… – горестно прозвучало в ответ.

– Выздоравливай! Как иначе? – шептала женщина, прижимаясь виском к его виску и смешивая свои слезы с его кровью. – Ты же не можешь не победить!

– И кого мне сейчас побеждать? – услышала она потерянный вопрос. – Себя самого?

С тяжелым сердцем женщина кивнула. Несмотря на замешательство Кутузова, она уже видела в его глазах силу жить и сознавала, что он вот-вот покинет ее и те странные пределы, где они оба нашли друг друга. Разлука вновь распахивала перед ней свою черную пасть, и Василиса едва удерживалась от того, чтоб застонать, накрепко обвить руками свою любовь и никогда больше не отпустить от себя. Остаться бы с ним, а в жизни или в смерти – что ей за дело!

Однако она преодолела свой порыв и, поочередно припав губами к его ранам, заставила остановиться не унимавшуюся прежде кровь.

– Воды бы! – привычным ей голосом вдруг попросил Михайла Ларионович. – Поскорее!

– Сейчас, сейчас, будет тебе вода! – поспешила уверить его Василиса, с надеждой поднимая глаза к небу. Оно оказалось затянуто тяжелыми тучами, из которых накрапывал все убыстряющийся дождь. А затем их обоих накрыл ливень, столь сильный, что женщина уже не видела любимого подле себя и наугад тянула руки туда, где он только что находился…

Когда она пришла в себя, капли стучали по ее лицу. Рядом на коленях стоял татарин и в отчаянии что-то причитал на своем языке. Василиса зашевелилась, села, и он пораженно всплеснул руками.

– Я думал, ты умер! – воскликнул он.

Женщина попыталась ободряюще улыбнуться, но улыбка не шла на ее лицо. Гроза уже миновала, подходил к концу и дождь, и татарин вывел лошадь из-под деревьев и вновь пустил по дороге, ведущей к Севастополю. Все время пути Василиса молчала, не шевелясь: она чувствовала себя, как человек с пробитым навылет сердцем.

Едва вернувшись домой и успокоив детей и горничную, уже не знавших, куда бежать и где искать ее, Василиса заперлась в своей комнате и разыскала письменные принадлежности. Взявшись за перо, женщина призвала на помощь все свое мужество: тот вопрос, что терзал ее, нельзя было задавать в письме к мужу в явном виде. И она терпеливо перечисляла на бумаге незначительные семейные новости, а также откликалась на события, упомянутые Иваном Антоновичем в его последнем послании. И лишь под конец, видя, что письмо ее вышло ровно таким, как обычно, дописала, словно бы невзначай:

«Третьего дня встретила я на рынке Матвея Ковалева, того инвалида[67], что вышел в отставку позапрошлой весной. Так он пытал меня, не имею ли я через тебя каких-нибудь вестей о бывшем его командире, Кутузове. А то он не знает, как за того в церкви записки подавать – за здравие или за упокой».

Пылая лицом, Василиса опустила перо. По словам торговок, время от времени отдававших Матвею Ковалеву подгнивший товар по бросовой цене, инвалид отдал Богу душу незадолго до конца Петрова поста[68]. А стало быть, буде и усомнится муж в таком разговоре, расспросить уже некого.

Ответ ей пришел через месяц. Едва получив заветный конверт, Василиса взволнованно разорвала его и, не вчитываясь в письмо, стала тревожно выискивать строки, где мелькнуло бы имя Михайлы Ларионовича. Ага, вот они!

«А тому инвалиду, что справлялся о Кутузове, передай, чтоб записки подавал за здравие, но как о болящем. Недели две тому назад ему опять прострелили голову навылет, и все полагали, что он умрет, но чудом жив остался. Однако же один глаз у него искосило, и генерал теперь не так хорош собой, как прежде, если вдруг Матвея Ковалева сие тоже заботит».

Василиса в испуге отшвырнула письмо, как если бы Иван Антонович мог сойти с его страниц и дать ей пощечину за вероломство. Никогда прежде он не обнаруживал того, что знает нелицеприятную для себя истину, крывшуюся за безупречным спокойствием жены. На мгновение стыд затмил для женщины все прочие чувства. Но затем Василиса подобрала отброшенный лист бумаги и вновь с трепетом вчиталась в строки, касавшиеся Михайлы Ларионовича. Она отыскала дату, коей было помечено письмо, и отсчитала от нее две недели. Да, выходил тот самый день, третий день после праздника Успения, когда она попала в грозу.

Не выпуская письма из рук, Василиса взглянула на образ Спасителя, возвышавшийся прямо над нею в красном углу, тот образ, что увезен был ею еще из родительского дома, и вместе с иконой Владимирской Богоматери сопровождал во всех скитаниях. Христос взирал на нее с болью во взгляде, глубокая печаль таилась и в глазах Богородицы, и Василиса вдруг рухнула перед ними на колени, как если бы получила глубокую рану и не могла более удерживаться на ногах:

– Господи! – простонала она. – Господи, что же ты с нами делаешь?!

Ответа не было. Василиса закрыла лицо руками, словно тем самым хотела скрыться от тех, кто смотрел на нее.

– Господи, – прошептала она вновь, не решаясь поднять взгляд на того, к кому обращалась. – Как же мне жить-то теперь, опять без него?

Она с надеждой отняла руки от лица и вдруг услышала какие-то счастливые возгласы, доносившиеся с улицы и приближавшиеся к их дому, поскольку становились они все громче. Сама не зная, что намереваясь увидеть, Василиса вскочила на ноги, бросилась в прихожую и рванула входную дверь. К ее изумлению, на пороге колыхался от радости татарин, возивший ее некогда в Учкуй к расслабленной жене.

– Жена встал! – выпалил он, протягивая к женщине руки. – Ты святая! Святая!

Рыдания охватили Василису так же стремительно, как некогда объяла небо заставшая их по дороге гроза. Она осела на ступеньку и прислонилась головой к дверному косяку. Слезы капали ей на платье, пятная его неровными потеками.

Однако простодушный татарин принял ее страдание за слезы счастья. Эта праведная женщина так горячо молилась за его жену, что сейчас, сознавая, что молитва ее услышана, не может удержаться от радостного плача. Да пошлет ей Аллах всяческое благополучие!

К заднику его телеги была привязана крутобокая овца, которую татарин торжественно подвел к Василисе, благодаря за чудесное исцеление. Но женщина решительно отказалась брать подношение. Тогда татарин, хитро улыбаясь, вложил веревку, обвязанную вокруг овечьей шеи, в руку Василисиной дочки. Он объяснил девочке, что овечка скоро принесет ягненка, с которым та сможет играть, и Оленька восторженно обняла покорно глядевшее на нее животное.