– А что он за человек? – спрашивала Василиса, опустив руку в воду и наслаждаясь тем, как река омывает прохладой пальцы.

– Как, что за человек? – недоумевая, переспрашивал Кутузов. – Сильный человек! Могущественный. И ко мне чрезвычайно расположен.

– Это от того, что знает, как вы им восхищаетесь, – с улыбкой замечала девушка.

– А как им не восхищаться, – пожимал плечами Кутузов, – если он так высоко взлетел! От дяди все без ума. Свояченица его, жены младшая сестра, Катенька, вскоре, как в доме у них поселилась, батюшкой его начала называть.

– Понятное дело – он сироте отца заменил.

– Да нет, отец у нее жив-здоров.

– Зачем же дочь на воспитание отдал? – изумилась Василиса. – Не бедняк же он!

– Обычай такой, – объяснил Кутузов. – Если мать умирает, а в семье дочери есть, то отец или сызнова жениться должен или девочек отдать родне, чтобы они у взрослой женщины под присмотром были. Иначе смотреть станут косо.

Василиса молча дивилась диковинным правилам дворянской жизни.

В том месте, где они проплывали, река омывала несколько небольших островков. К одному из них Кутузов и направил лодку. Причалив, он некоторое время молчал, словно бы собираясь с духом, а затем с некоторым стеснением в голосе произнес:

– Посмотри, Васюша, что мне у местных умельцев достать удалось. Помнишь, я как-то говорил, что глаза у тебя в цвет агата? Вот он этот камень!

Он протянул девушке кольцо, в котором изящные завитушки из ярко сияющего серебра обнимали дымчато-серый камень. Выпуклостью и удлиненной своею формой агат также напоминал человеческий глаз.

Василиса с изумлением и радостью рассматривала необычный камень, глядя сквозь него на свет и любуясь его нежно-серой прозрачностью, когда Кутузов мягко взял кольцо у нее с ладони и надел на палец. Девушка вскинула на него вопросительный взгляд.

– Мы с тобой почитай два года как вместе воюем, – проговорил Михайла Ларионович с еще большим стеснением, чем прежде. – И пора бы уж нам наконец…

Василиса замерла: она чувствовала подлинную искренность в его голосе.

– Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие!

С того берега реки, где стояли русские войска, Кутузова звал верховой гонец, размахивая каким-то пакетом. Очевидно, дело было срочным, и Михайла Ларионович немедленно развернул лодку и, с силой выгребая поперек течения, направил ее к берегу. Василиса вся сжалась в комок: ею овладевало тревожное предчувствие.

Волны взволнованно бились в корму за ее спиной, пока Кутузов, разорвав пакет, читал донесение. Дочитав же, он обернулся к ней, вышедшей из лодки навстречу вестям, с таким сияющим лицом, с каким она никогда его не видела доселе:

– Вот радость-то, Васюша! Орденом меня награждают – Святого Георгия IV степени. Приказано ехать в Петербург – там сама императрица вручать его будет!

Девушка стояла, как в землю вросшая от удара.

– Да скажи ты хоть что-нибудь! – потребовал Кутузов.

– Счастье ваше! – еле слышно выговорила Василиса. – Надолго ль расстаемся?

– На сколько бы ни расстались, все одно – свидимся! – сам не свой от радости, заверил ее Кутузов, и гонец широко осклабился за его спиной. – Ну, теперь скорее в лагерь – пировать!

Опустив голову, девушка тронулась вслед за ним. Она сама не понимала, отчего так нелегко у нее на сердце в столь радостный для Михайлы Ларионовича час, но ощущала, как с каждым мгновением ей становится все тяжелее.

Этим вечером Кутузов поистине купался во всеобщем внимании. Генерал-майор Кохиус официально поздравил его в присутствии всех офицеров, пожелав в будущем стать полным Георгиевским кавалером, к чему нынче сделан первый из четырех шагов. Друзья наперебой выражали ему свой восторг и рассказывали, как императрица, запросив у князя Долгорукова реляцию о подполковнике Голенищеве-Кутузове, получила следующий ответ: «…несравненно большую похвалу заслужил он мужеством своим и храбростью». Недоброжелатели же переговаривались вполголоса о влиятельной Кутузовской родне при дворе, включая дядю-адмирала, коему, наверняка, не составило труда замолвить за племянника словечко. Впрочем, даже они признавали, что награда вполне заслужена.

Отправив денщика в станицу – за вином, Кутузов угощал в своей палатке всех без исключения: друзей – потому что друзья, а недоброжелателей – чтобы помнили его незлобивость. Одна лишь Василиса потерянно бродила по берегу реки, и слезы стояли у нее в глазах. Там и нашел ее Кутузов ближе к ночи, послав справиться о ней.

– Что ж ты все горюешь, когда у меня праздник?! – спросил он в сердцах, тряхнув ее за плечи. – Да, расстаемся, но, самое большее – до Рождества

Василиса подняла на него глаза и вдруг увидела возлюбленного совсем другим, не тем, каким знала все это время. Захмелел он немного, да не в том дело… До сих пор, сходились они, или расходились, чувствовала она, что он принадлежит ей. Сейчас же Михайла Ларионович принадлежал другой – Екатерине. И, Бог весть, отпустит ли она его от себя.

Впрочем, выразить всего этого Василиса не могла и сказала только:

– Не затянулась бы наша с вами разлука!

Кутузов лишь махнул рукой в ответ на ее опасения:

– Кто ждать умеет, к тому все вовремя придет. И мы с тобой соединимся в свой час.

– Дай-то Бог! – прошептала девушка.

– Да скажи ты мне что-нибудь в ободрение! – вновь сжал и потряс ее хрупкие плечи офицер. – Благослови меня, что ли, святая ты наша!

– Не кощунствуйте, Михайла Ларионович, – одернула его Василиса, – я не святее вас. А что сказать вам на прощание…

Она едва не рыдала, и мутная стена заслоняла возлюбленного от ее глаз. Но все же, собравшись с силами, девушка прояснила свой взгляд.

– Я уж говорила вам однажды – прошептала она, – что вы с победою всю жизнь не разлучитесь. Вы ее так любите, что она вас вовек не оставит. Ну а я… я вас не оставлю в трудный час.

И, вслепую от слез, она протянула к Михайле Ларионовичу руки. Он обнял ее, и две их фигуры слились в одну, а затем и вовсе пропали, укутанные тьмой безлунной ночи.

Ускакал Кутузов на рассвете. Больше никаких существенных слов между ними сказано не было. Офицер предупредил, что писать едва ли сможет, и девушка не стала допытываться, почему, и без того зная ответ: не мог он обнаружить перед всеми так явно свои к ней чувства. Напоследок приласкала она его красавца-коня и прижалась к нему щекой: обнять самого Михайлу Ларионовича мешало ей присутствие его денщика и караульных солдат.

Кутузов легко вскочил в седло и посмотрел на нее, разбирая поводья. Василисе вдруг вспомнилось, как учил он ее управляться с лошадью, увозя из пещерной кельи.

«Вот ведь какой поворот судьба дала!» – пронзила ее горькая мысль.

– Молись за меня, пустынница! – улыбнулся Кутузов, разворачивая коня.

Василиса лишь кивнула, не в силах говорить. Она явственно ощущала, как, удаляясь от нее в этот утренний час, он разрывает надвое ее душу.

Императрица Екатерина II родилась за два века до того, как Сталин произнес свою историческую фразу: «Кадры решают все»[41], а потому не могла осознанно взять ее на вооружение в многолетней игре с государством российским. Однако всю жизнь хитроумная немка жила и царствовала так, как если бы сталинский лозунг был крупными буквами начертан на стенах ее кабинета.

В кадровой своей политике Екатерина придерживалась очень простого и действенного правила: те, в ком она чувствовала хоть малейшую угрозу своему месту на троне – ее муж Петр III, оба сына – цесаревич Павел и Алексей Бобринский[42], та загадочная особа, что осталась в истории под именем княжны Таракановой, не говоря уже о бунтовщике Пугачеве – либо уничтожались физически, либо всю жизнь находились под пристальнейшим надзором, не имея возможности сделать ни шагу с отведенного им скромного шестка. Те же, в ком императрица угадывала талант государственного деятеля и честолюбие, однако без притязаний на престол, возносились ею высоко и доверием пользовались изрядным. Ах, как посмеялась бы Екатерина, доживи она до воцарения Наполеона и узнай о том, что он создал специальную тайную полицию, чтобы следить за … министром полиции Фуше! Нет, своим доверенным людям она действительно доверяла, прилагая немало сил к тому, чтобы окружить себя таковыми.