Шатилов нацепил очки, с круглыми совиными стеклами, раскрыл записную книжку:

— Сейчас в нашем распоряжении, помимо того, что уже передано войскам, имеется следующее: обмундирование и снаряжение на сорок тысяч человек, столько же винтовок с достаточным количеством патронов. Орудий трехдюймовых девятьсот, боезапас восемьсот выстрелов на ствол, орудий шестидюймовых триста, боезапас пятьсот выстрелов на ствол. Пулеметов две тысячи двести, с достаточным количеством боеприпасов. Танков сто шестьдесят, аэропланов восемьдесят, — он победно оглядел присутствующих.

— Орудия, танки, аэропланы! — Слащев возликовал. — Да если такую силищу добавить к тому, что уже есть…

— Орудия сами не стреляют, мой генерал, — сказал полковник Кемаль лениво. — Аэропланы сами не летают, танки сами не атакуют. Дать технику неподготовленным людям — потерять и технику, и людей.

— Мои офицеры справятся, — начал Слащев, но полковник словно и не слышал:

— Открыты четыре школы — танковая, лётная, артиллерийская и пехотная. Отличные преподаватели, так, танковую школу возглавил большой специалист, Гу де Риан, лётную…

— Знаете, полковник, у русских есть поговорка — дорога ложка к обеду. Ударить сейчас — одно, ударить через три месяца — совсем другое. Красные соберут новую армию, или две, или три…

— Тем более нужно учиться, учиться и учиться. Как говорил великий полководец, — турок посмотрел на портрет генералиссимуса, — воюют не числом, а умением, что он и доказал в битве при Рымнике.

Врангель поспешил сгладить ситуацию:

— Наступление мы готовим, оно начнется буквально на днях. Но это не военное наступление, Яков Александрович, а экономическое.

— Да? — без особого интереса сказал Слащев. Знаем мы эти экономические наступления, денег нет, но вы держитесь.

— Да. Сейчас начинается уборка зерновых. И собственно на полуострове, и в освобожденных от красных землях Правительство Крыма организует у крестьян закупку пшеницы по цене рубль за пуд. Рубль серебром! А красные забирают даром, по продразверстке.

И уже сейчас с территорий, занятых красными, к нам идут обозы с зерном, в обход заградительных кордонов. И морем шаланды, полные пшеницей — к нам, в Крым. Это значит, что?

— Что? — вынужденно спросил Слащев.

— Это значит, что русскую армию будут встречать как освободителей не только состоятельные люди, которые привыкли только брать, это значит, что русскую армию будет встречать как освободителей народ. И, видя хорошо вооруженных, прекрасно обмундированных, сытых, умелых и смелых солдат, сами пойдут служить, добровольцами, безо всякой мобилизации.

— Так уж добровольно?

— Наука, — Врангель посмотрел в сторону полковника Кемаля, — наука утверждает, что треть молодых парней просто рвутся в армию. А из этой трети мы будем отбирать лучших.

И ещё, Яков Александрович, насчет вашей идеи обложить налогом крупное имущество…

— Конечно, обложить! Хотят и красных извести, и капиталы приобрести, и всё даром, и чтобы никто не был обиженным — Слащев явно считал себя политиком.

— И пусть хотят. Хотеть не вредно. Но налогом крымчан мы облагать не будем. А вот на освобожденных территориях, где собственность была национализирована — другое дело. Крупные землевладельцы, торговцы и промышленники за возвращение собственности должны будут заплатить, и очень хорошо заплатить. За исключением тех, кто служит или служил в Русской Армии или иных противоборствующих большевикам силах. Такой вариант выполнения вашего предложения представляется мне наиболее рациональным. Впрочем, мы ещё обсудим с вами это, когда придет время.

Тут в комнату зашел адъютант, штабс-капитан Хрунов.

— Ваше превосходительство, вы назначили встречу господам литераторам. Сказать им, чтобы ждали?

— Нет, как можно. Литераторы делают историю, кто бы знал кардинала Ришелье, если бы не Дюма? Проси, пусть видят, что мы тут не баклуши бьем и не в бирюльки играем, — распорядился барон.

Шатилов же закрыл карту шторкой. На всякий случай.

Господ литераторов было четверо. Слащев знал лишь одного, Аверченко, и то случайно, когда-то читал его потешные рассказики. ещё до войны.

Видно, и здесь господин Аверченко был за главного.

Он единственный из четверки поклонился, сделал шаг вперед, отделившись от группы, раскрыл адресную папку и начал читать:

— Ваше превосходительство! Позвольте от имени…

Тут другой литератор, высокий усач в отличном костюме, вдруг вытащил откуда-то пистолет, небольшой, почти дамский, и начал поднимать его в сторону Врангеля. Слащев даже подосадовал — неужели нет более важной цели, — и попытался перехватить руку долговязого, но какое, до писателя было целых четыре шага.

Но тут сверкнул металл, и кисть с зажатым в ней пистолетом, упала на пол. Это турок взмахнул сабелькой, да так быстро, что никто и глазом моргуть не успел.

Кровь из обрубка хлестала струёй тонкой, но мощной, заливая стены и пол. Долговязый литератор побледнел, здоровой рукой обхватил покалеченную, но пока стоял на ногах.

Турок, почему-то уже без сабли, подскочил к писателю и ловким движением в три оборота обвязал культяпку шёлковым шнуром, выдернутым из собственного мундира, останавливая кровотечение. Потом поднял отрубленную кисть, и, сделав из платка узелок, спрятал в него.

— Прощайте, господа, — сказал турок, ни к кому не обращаясь. — Мы пожалуй, пойдём. Вы уж без нас как-нибудь, — он, поддерживая раненого за здоровую руку, повёл того прочь.

— Погодите, — запоздало воскликнул Шатилов, — вы куда? Нам нужно его допросить!

— Допросите лучше адъютанта его превосходительства, — сказал полковник Кемаль, и вывел долговязого из кабинета.

— Адъютанта? А где Хрунов?

Хрунова нигде не было. Доложив о приходе литераторов, он удалился, и теперь ищи его, свищи…

— Вот так мы и живём, господа литераторы, — сказал Врангель. Достал из шкафа бутылку коньяка и шесть бокалов.

— Яков Александрович, не пособите?

Слащев пособил. Разлил ровненько, бутылка на шестерых — офицерская норма.

— За победу, господа, — сказал барон. — За нашу победу!

— Пей! — Селифан протянул ему стакан с прозрачной жидкостью.

С Селифаном они сошлись быстро, быстро же перешли на «ты», и теперь проводили время в малозначащих, но занимательных беседах на тему «кто где бывал и что видел», причём говорил в основном Селифан, а он слушал враньё и восхищался — есть же в народе таланты! Конечно, враньё, потому что Селифан рассказывал и о том, что спасал Пушкина, и о встрече с д’Артаньяном, и даже о путешествии в Орду, где выбирали преемника хана Чингиса. Но он руководствовался золотым правилом литератора: не любо — не слушай, а врать не мешай!

И не мешал.

— Что это такое? — спросил он, не торопясь пить. Как-то не тянуло. Уйти в запой — потерять плавание, которое, быть может, на его долю никогда и не выпадет более. Бригантина «Бегущая по волнам» шла по Средиземному морю, где и он когда-то ходил, но впереди ждала Атлантика, где он никогда не был. И сейчас он был не матросом, сейчас он был… собственно, он и не понял до сих пор, кем он был сейчас. Почетным пленником? Почетным гостем?

— Нет, Александр Степанович, это не граппа, не водка, не шнапс. Это морская вода. Но не обычная, а глубинная.

— Что значит — глубинная?

— Взята со дна Тускароры, с глубины пяти миль. Там знаешь, какое давление? Там такое давление, что вода обыкновенная становится живой водой! Те самые легендарные капли «Выпьюс-окрепнус» Иеронима Макропулоса. Пей, Александр, пей. Я вот уже двести лет пью, и доволен — как кот перед сметаной.

Делать нечего, нужно выпить, иначе не услышать новую сказку.

Он понюхал воду в стакане. Чуть-чуть пахнуло йодом, а так — вода как вода. Чего он только не пил за сорок лет, авось, и здесь не промахнется.

Выпил.

Обыкновенная морская вода.

Он поставил стакан на столик, оглянулся.