И, под конец, уже на последней странице, в разделе «Хроника», мелким, но нахальным шрифтом: «Со дня на день ожидается прибытие в Севастополь одного из лучших писателей современности, Федора Булла-Мишина. Поклонники, в ожидании кумира, дежурят на пристани Городского Пароходства».

Булгаков поперхнулся вином, закашлялся, но быстро взял себя в руки. Милые шуточки. Аверченко! Конечно, это его проделки. Только он мог, работая в газете, вот так, между прочим, устроить своему другу и протеже такую рекламную акцию. Кумира, как бы не так. Кто его знает и здесь, в Севастополе, тем более — в общероссийском масштабе? Хорошо хоть, использовали его псевдоним, Федор Булл-Мишин, под которым он писал в Грозном и Владикавказе. Безобидное имя, прикрытие. А то ведь вдруг, и в самом деле, придется перебираться в Москву, настоящее имя стоит поберечь. Там, в Москве, сейчас именами интересуются пристально.

Он отложил газету, допил вино и откинулся на спинку креслица. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. Из соседней комнаты доносился размеренный шум: кавказец теперь мыл посуду, звеня стеклом.

Булгаков прикрыл глаза. Сейчас, в этом полумраке, под защитой цепей и толстых стен, он чувствовал себя почти в безопасности. За окном, высоко над его головой, шумел весенний Севастополь, где-то хлопали выстрелы — то ли учебные, то ли не очень. Но здесь, в «Гнезде», время текло иначе. Здесь пахло вином, сыром и вечным югом.

Он подумал о Тане, о часах, которые обещал ей вернуть. Подумал о Москве, которая «никуда не убежит». Подумал об Аркадии Тимофеевиче, который, наверное, сейчас сидит в редакции и, высунув язык, правит гранки, чтобы успеть к вечеру освободиться и прийти сюда, в этот полуподвал, тряхнуть стариной.

Дрема наваливалась мягкой, вязкой волной. Булгаков позволил ей убаюкать себя. Он знал: проснется он не скоро, а когда проснется — придет Аверченко, и начнется совсем другая, шумная, полная споров и табачного дыма жизнь. Жизнь, ради которой, собственно, и стоило переплывать штормовое море, отдавая последние часы. Даже если они были дамские и неисправные.

Ветер, ветер на всем божьем свете

Завивает ветер белый снежок!

Голос у шофера был громкий, но приятный. И горланил он с общего одобрения находившихся в автомобиле: полковника Кемаля, майора Хэммета, капитана Мак-Говерна, капитана Арвильяна, ну, и Булгаков тоже кивнул в знак согласия.

— Петь в дороге — это старинный обычай русских ямщиков, — объяснил полковник. — Своими песнями они распугивали волков и разбойников, и потому особенно ценились голоса противные, чтобы аж зубы ломило. И прежде мой друг Селифан вопил просто ужасно, но, благодаря неустанным упражнениям и урокам, которые он брал у лучших теноров мира, господин Надклетный заметно продвинулся в искусстве вокала. Потому, думаю, можно позволить ему спеть одну старинную песню. На пробу.

И шофёр старался. Драматический тенор, так определил голос господина Надклетного Булгаков. Мотор штабного «Кадиллака», казалось, подпевал шофёру, и результат был вполне приемлем.

До цели, лагеря для военнопленных, от Севастополя было двадцать пять верст, сорок минут, если не спешить, они же не спешат?

Не спешат. Время к полудню, майское солнышко уже греет, но ещё не печёт, ветерок ласково обдувает и веселит, а пуще веселит распитая перед поездкой бутылка бахчисарайского коньяка двадцатилетней выдержки, есть у русских такая традиция — посошок на дорожку, объяснил полковник Кемаль. Сам, впрочем, пить не стал — вера не велит. Никто не возражал, одно дело бутылка на пятерых, другое — на четверых. Люби свою веру, но уважай и чужую.

Держали они путь в лагерь для военнопленных со странным, немного загадочным названием «Шесток». То ли шестой номер, то ли отсылка к сверчкам. Дорога проходила вдоль берега моря, которое то появлялось слева по борту «Кадиллака», то исчезало, но всегда чувствовалось: оно — рядом. Поднимало настроение. И потому когда шофёр, Селифан Надклетный закончил пение, все в едином порыве попросили продолжение концерта.

Шофер ломаться не стал, и затянул:

Those evening bells! Those evening bells!

How many a tale their music tells

И все стали подпевать. Вышло премило.

В лагерь они ехали по делу. Американский, британский и французский военные инспектировали лагерь как представители Международного Красного Креста. Полковник Кемаль — в качестве спецпредставителя барона Врангеля. А он, Михаил Булгаков, представлял прессу. Кого представлял шофёр, оставалось неясно, но было очевидно, что он не прост, совсем не прост.

Лагерь показался внезапно, вдруг. Ряды полотняных палаток, выбеленных солнцем, плац, столы под навесом, прочие необходимые сооружения, но главное — окружен лагерь был колючей проволокой, но проволоки этой было две нитки — на высоте в аршин и полтора аршина. Ничего не стоило пролезть под неё. Запросто.

— Нет у нас лишней проволоки, — пояснил спецпредставитель. — Да и не нужна она. Больше для порядка, чтобы пленные знали границы дозволенного.

Британец поджал губы, глядя на него поджал губы и американец. Француз же, похоже, обрадовался: либерте, эгалите, фратарните.

Поднялся шлагбаум (только шлагбаум, никаких ворот), и «Кадиллак» плавно въехал на территорию. Как белый лебедь по реке.

Послышался звук горна. И все бегом-бегом выстроились на плацу. Повзводно.

К автомобилю подбежал человек в форме лейб-гвардии Гродиенского гусарского полка, но без знаков различия на погонах.

— Господин полковник, вверенный мне контингент на поверку построен. Списочный состав сто восемьдесят четыре человека, в наличии все, больных и отсутствующих нет. Комендант лагеря Львов.

— Хорошо, поручик, — почему полковник Кемаль произвел коменданта, человека в возрасте сорока, скорее, сорок пяти лет, в поручики, Булгаков не понял. Львов тоже не понял, но возражать не стал, поручик, так поручик.

Полковник ступил на землю лагеря. Плотно утрамбованную землю. Ступил, топнул левой ногою, проверяя на прочность. Мир не дрогнул.

— Присоединяйтесь, господа, присоединяйтесь. Здесь вполне безопасно, — сказал полковник.

Господа присоединились. Последним сошел Булгаков. Один лишь шофёр остался на месте, видом своим показывая, что ходить пешком — не для него. Он отогнал «Кадиллак» в тень цветущего каштана, райское место, и зачем ему плац? Раскрыл газету, и читает.

— Поручик, принимайте инспекцию. Эти господа — представители Красного Креста. По-русски говорят плохо, но всё понимают, если говорить медленно. Ознакомьте их с положением дел.

И новоявленный поручик начал знакомить:

— Лагерь для военнопленных организован три недели назад. Задача лагеря — создать пленным условия в духе принятой на Гаагской конференции седьмого года Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны. Конечно, та конвенция касалась войны между государствами, а сейчас идет война гражданская, но разве это повод для отказа от гуманности?

Представители Красного Креста только покачали головами.

Они шли вдоль рядов военнопленных. С виду люди как люди. Умеренной худосочности, но откровенно голодающими назвать их трудно, скорее, напротив, имелись признаки того, что они набирают вес. На лицах — выражение если не довольства, то покоя. Умеренный румянец лежал на ланитах, глаза смотрели доверчиво и прямо. И, главное, все были в форме австрийских пехотинцев, форме незаношенной, сидевшей аккуратно — видно было, что выдавали ее со знанием дела, каждому свой размер.

— И потому мы стараемся, чтобы время пребывания в лагере военнопленных было использовано с максимальной пользой для помещенных сюда лиц, — бодро продолжил поручик. — Во-первых, они должны получать полноценное питание. Здесь, конечно, есть сложности, обусловленные военным временем, но, однако, пока мы справляемся. Основу рациона составляет известный суп Румфорда с добавлением черноморской рыбы, преимущественно кефали. Вторая задача — предупреждение болезней, вызванных скученностью. Для этого проводятся санитарные мероприятия, организованно банно-прачечная служба. В-третьих, каждый военнопленный используется на посильных работах…