Он открылся для нее с какой-то совершенно новой стороны. Марта и не подозревала, что он такой интересный, такой загадочный. Раньше она считала, что он ничего не видит дальше своего носа и мотоцикла, а он оказался прямо-таки философом, кинокритиком, искусствоведом… Конечно, Витан порой увлекался и часами болтал о колодках и дисках, посвящая целые поэмы воздушным фильтрам и топливным бакам. Но Марте все это даже нравилось. Ей нравилось, когда они летели на большой скорости, и ветер свистел у них в ушах. Все вдруг становилось не важно: и школа, и уроки – все это оставалось где-то далеко позади.

Прохожие ругались и ворчали им вслед, но они ведь даже не слышали их ворчания, они были свободны, как птицы, и никто не смел им указывать, что и как они должны делать. Ребята летели все быстрее и быстрее, и само время едва поспевало за ними. С каждым днем Марте все больше казалось, что до встречи с Витаном она как будто спала, а теперь проснулась и больше не хочет засыпать.

Витан тоже был счастлив – все складывалось именно так, как он и хотел. Кто бы мог подумать, что это будет так просто? Стоило только «спасти» Марту от хулиганов, и она уже была готова отправиться с ним хоть на край света. Конечно, в ней нужно было всячески поддерживать это чувство, иначе она могла бы что-то заподозрить. С ней нужно было о чем-нибудь разговаривать, поэтому Витан каждый день, прежде чем выйти из дома, листал детскую энциклопедию, которую ему давным-давно читал на ночь папа.

– А сейчас мы проезжаем липы, – говорил он тоном экскурсовода, – по латыни Tilia. А сейчас посмотри направо – видишь? Там какой-то мальчик. Изображения мальчиков можно найти, например, в этрусских гробницах…

Даже когда Витан нес какую-то ерунду, ей казалось, что он произносит свою нобелевскую речь. «И кого я раньше слушала? – думала она. – Маму? Учителей, которые ничего не знают и знать не хотят, кроме своего предмета? А с Витаном так спокойно… У меня такое чувство, как будто он меня обнимает, даже когда он меня не обнимает. Если бы я могла всю жизнь с ним куда-нибудь ехать, это было бы просто замечательно. Никогда не останавливаться, не ходить в школу и только слушать, как он говорит…»

А Витан и в самом деле неплохо говорил, язык у него был подвешен что надо. Особенно когда речь заходила о кино – тут ему не было равных. Он знал, где и когда родился Хичкок и кто принимал роды. Да чего уж там, он знал, как звали братьев Люмьер. Витан не хотел рассказывать Марте слишком много, не хотел откровенничать, но так уж получилось… Он и сам не заметил, как принялся одну за другой выкладывать все свои карты на стол.

«Это надо прекратить, – думал Витан, – она не должна знать обо мне слишком много. Что у меня, друзей нет, что ли? Есть, конечно. Если мне хочется поболтать, надо пойти к кому-нибудь другому, а с Мартой нужно всегда быть начеку, нельзя распускать нюни».

Но как он ни убеждал себя в том, что должен до конца играть честного и благородного бунтаря, он все чаще и чаще забывал прописанный в его сценарии текст. Дело в том, что раньше его никто так внимательно не слушал… Он рассказывал Марте о своем детстве, о том, как родители ссорились на кухне, а он вставлял в проигрыватель кассету и включал погромче какой-нибудь фильм, чтобы их не слышать. Поначалу он думал, что посмотрит две-три кассеты и остановится, но в конце концов он посмотрел все фильмы, которые у них были дома. Тогда родители купили ему новые, но и тех оказалось мало.

– Знаешь, а мои… предки даже не ссорились, – сказала Марта, – они просто плюнули друг на друга. Ну то есть… не совсем так. Мама, конечно, по нему скучает, но мне-то что? Разве мне от этого легче?

– Все они одинаковые, – ответил Витан, – говорят, что нужно учиться, что нельзя курить и все такое. А сами? Как будто бы они одни понимают, как надо жить! А по-моему, они-то как раз ничего не понимают. Они просто хотят, чтобы всем было так же плохо… Так же… То есть… Прости… Я что-то…

– Все в порядке, – успокоила его Марта, – ты чего?

– Да так, ерунду какую-то болтаю. Это все неинтересно. Кстати, ты знала, что человек не может чихнуть с открытыми глазами?

– Но мне интересно! – сказала Марта. – Продолжай, пожалуйста.

– Да ну… У всех одна и та же история. Я не исключение.

– Не знаю, не знаю… По-моему, ты похож на исключение!

– Из школы?

– Нет. Из всех правил!

– Хмм, спасибо. Приятно. Значит, я неплохо справляюсь со своей ролью.

– Что? С какой еще ролью?

– Да так… Просто в голову пришло. Знаешь, мне всегда казалось, что если в мире есть исключение из всех правил, то это кино. Здесь все, как обычно. А там все по-настоящему. Так, как и должно быть.

– Что ты имеешь в виду?

– В кино все просто идеально, даже то, что совсем не идеально.

– Да… Наверное. А еще в кино все очень романтично, – добавила Марта.

– Угу, – согласился Витан, – особенно, когда появляется Ален Делон в сером плаще, черной шляпе и белых перчатках. «Нет более глубокого одиночества, чем одиночество самурая, разве что, может быть, одиночество тигра в джунглях», – процитировал он.

– Ну… я не совсем об этом, – сказала Марта.

– Я люблю, когда играет джаз и Ален Делон смеется прямо в лицо правосудию, – продолжал Витан, – все думают, он милый, улыбчивый парень, а на самом деле он хладнокровный и безжалостный…

– На самом деле? Но ведь это же все понарошку!

– Не спорю, но почему «понарошку» не может быть «по-настоящему»?

– Потому что это понарошку!

– Ладно, ладно… Не учи ученого. Знаешь, чего бы я хотел? Я бы хотел, чтобы у меня был свой кинотеатр. Я бы приглашал туда только друзей и показывал бы там только хорошие фильмы.

– Про настоящую дружбу, про любовь, да?

– И про это тоже, – поморщился Витан, – главное, чтобы там были погони, облавы, подполья, люди в темных очках и кожаных туфлях, подлоги, обманы, преступления!

– А это все обязательно? – немного испугалась Марта.

– Ну конечно, – ответил Витан, – без всего этого не бывает хорошего кино. Я бы и сам, наверное, хотел играть в фильмах или даже снимать их.

– Это хорошо… – неуверенно сказала Марта, – хорошо, что у тебя есть мечта. До того, как мы познакомились, я думала, что ты обыкновенный хулиган и что тебя ничего не интересует, кроме твоего мотоцикла.

– Ну что ты, – усмехнулся Витан, – меня еще очень многое интересует.

– Почему же ты тогда нигде не играешь и ничего не снимаешь? – спросила Марта. – У нас в школе есть киноклуб…

– Плавали – знаем! Мне это неинтересно. Я уже столько всего перепробовал. Меня отовсюду выгнали!

– Ох, – пожалела его Марта, – наверное, они просто не поняли…

– Вот именно. Ни родители, ни учителя – никто! Ну и пожалуйста. У меня свои методы! Я и сам как-нибудь справлюсь.

– Витан… Знаешь, если могу как-нибудь помочь…

– Да с чего ты вообще взяла, что мне нужна твоя помощь?! Я хотел сказать… – опомнился Витан. – Спасибо большое. Если что…

– Если что, ты можешь как-нибудь прийти к нам с мамой в гости. Мы с ней, правда, немного поругались, но можно ведь и помириться по такому поводу. Я думаю, она будет очень рада с тобой познакомиться…

«Это вряд ли», – мелькнуло в голове у Витана, но вслух он сказал:

– О’кей… если выкрою время в моем плотном графике. Кстати, ты знала, что первые башенные часы появились в тринадцатом веке? И вообще, мне казалось, ты не любишь опаздывать в школу. По-моему, тебе пора.

– Да, ты прав…

– Мы завтра увидимся? – спросил Витан. – Мы увидимся завтра и послезавтра, да?

– И послепослезавтра, – улыбнулась Марта.

– И на следующий день!

– И сегодня вечером!

– В восемь, на том же месте… Кстати, ты знаешь, почему происходят затмения?

Марта засмеялась, спрыгнула с мотоцикла и побежала в школу. А в пятнистой тени деревьев на скамеечке рядом с дедушкой Илией по-прежнему сидел Борко и сквозь шум историй о кровожадных марсианах и добрых пролетариях думал только об одном и только об одной, а еще о том, что он уже, скорее всего, опоздал.