Но любой авторитарный режим, если его лидер обуян жаждой сохранить власть любой ценой, может выродиться в диктатуру, что при естественном угасании авторитарного режима возможно лишь посредством политического насилия над оппозицией и прочими недовольными. Такое вырождение авторитарного режима, с одной стороны, зависит от позиции и активного желания самого лидера, а с другой — от его возможностей сконцентрировать достаточные и надёжные для массового насилия человеческие и технические ресурсы.

Те, кто называют современный путинский режим «диктатурой», с моей точки зрения, безбожно врут. Но, как и любой авторитарный режим на своей заключительной стадии, путинский режим может выродиться в диктатуру (точнее, может попытаться). В ближайшие месяцы-годы Владимир Путин и в самом деле может оказаться на этом перепутье. Пока не оказался. Та явно повышенная агрессивность режима, которую мы наблюдаем в последние месяцы, пока вполне себе «авторитарна»: репрессии избирательны (сажают только попавших под руку очень некоторых исполнителей и «прохожих», серьёзно «трогать» лидеров власти не осмеливаются, предпочитают войну нервов), репрессии непоследовательные, стеснительные, оправдывающиеся и неуёмно болтливые — почти комичные, если бы не реально пострадавшие от них люди.

Реальным технологическим и политическим разворотом путинского режима к диктатуре можно было бы считать осуждение на реальные сроки оппозиционеров уровня Алексея Навального и Сергея Удальцова или «массовые посадки» за простое участие в протестных акциях, или за простое распространение оппозиционного контента.

Избирательность, штучность и трусливость путинских репрессий, безусловно, не оправдывает сами репрессии. Но чтобы оставаться в рамках реальности, нужно отдавать себе отчет в их характере. Просто стенать от «диктатуры» имеют право родственники и друзья путинских жертв и пропагандисты «светлого будущего», но не те, кто планируют новую жизнь и реально работают над ней.

Заинтересованные лица, конечно, могут называть авторитарные режимы «диктатурами». Можно, конечно, не связывать «диктатуру» с насилием и называть «диктатурой» просто любое единовластие-самовластие, любую «недемократию» (в духе спекулятивной дилеммы «или диктатура, или демократия»). Но тогда к диктатурам придётся отнести любые монархии, в том числе вполне себе вегетарианские. Можно считать «диктатурой» любой режим, прибегающий к насилию по политическим мотивам, но тогда «диктатурами» придётся считать все западные демократии. Можно называть «диктатурами» режимы, незаконно репрессирующие граждан по политическим мотивам, но тогда мы не сможем считать «диктатурами» фашистские и коммунистические режимы, осуществлявшие массовые политические репрессии на вполне законных основаниях в рамках своего национального законодательства. И так далее.

Путинские репрессии гадки избирательным применением законодательства, манипуляциями с правовыми нормами, подлой угодливостью судей и тому подобными вещами. Но это как раз не «диктаторские замашки» — диктаторам нечего скрывать свои репрессии под правовыми манипуляциями и завуалированными командами. Это типично именно для авторитарных режимов, по сути своей социально слабых и бесконечно ограниченных ненадёжной народной любовью.

Понятно, что тем, кто попал под последние «путинские раздачи», всё равно, какой режим их оштрафовал или посадил: «диктаторский» или «авторитарный», и в рамках каких репрессий: «массовых» или «избирательных» — они просто реально страдают. Да и вообще, стать жертвой «диктатуры» как-то достойнее. Но дело не в самих названиях, а в сущностных различиях двух типов режимов.

Различие в «норме насилия» не случайно и не субъективно, а диктуется разной природой диктаторских и авторитарных режимов. Их важно отличать, чтобы вырабатывать адекватную каждому из них политику. Если в стране диктатура — свободолюбивому человеку нужно покупать на рынке автомат и уходить в подполье, а у нас свободолюбивые люди стоят в очереди на вхождение в Совет по правам человека при «диктаторе».

Чтобы прийти в себя после ора про «путинскую диктатуру», достаточно вспомнить диктатуру Гитлера, диктатуру Сталина, диктатуру Пол Пота, диктатуру Пиночета. Причислять сегодняшний путинский режим к этим режимам не просто не умно, но это, прежде всего, неуважение к миллионам реальных и ужасающих жертв тех диктатур.

Называть сегодняшний путинский режим «диктатурой» — это какая-то странная форма либерально-демократического тщеславия и инфантильности. Но однажды это слово действительно может стать к нему применимо. А может и не стать.

По некоторым внешним проявлениям авторитарные режимы можно спутать с так называемой «реакцией» как агрессивным активным контрреволюционным консерватизмом, направленным на восстановление после революции «прежних порядков». На практике реакционные режимы ограничивается тем или иным вариантом узко-политического реваншизма — чаще всего это резня революционеров, политическое возвращение персонажей «старого общества» и, как правило, очень фрагментарное восстановление старых укладов.

Если общество пережило реальный общественный перелом, «социальную революцию», то полный и долговременный социально-экономический возврат к старым отношениям ещё никому не удавался.

Ни то, ни другое, ни третье не соответствует сути авторитарного режима, сторонящегося политических полюсов. Однако, стремясь выдержать «срединный путь», авторитарные режимы, безусловно, заигрывают и с консервативными настроениями и в раже этого заигрывания могут пойти и на реально реакционные меры. Но в любом случае, при нормальном состоянии авторитарного режима, такие меры будут фрагментарными: во времени или в пространстве перемежающимися с прогрессистскими, модернизационными мерами, что совершенно неприемлемо для реакционных режимов.

При этом надо помнить, что на своей загнивающей стадии авторитарный режим может-таки принять облик вконец реакционного, но и эта реакционность, будет не столько «идеологией реванша», сколько «идеологией обороны».

Фашизм — очень замысловатая вещь, если не сводить его к нацизму и милитаризму, концлагерям и холокосту — к временному одичанию и сумасшествию конкретного народа. Фашизм — вечная заноза в академических головах по всему миру. Всё-то в нём неопределённо, нестабильно, неклассифицируемо.

Если бы не германский нацизм, то режимы Муссолини, Франко, Салазара, «чёрных полковников» проходили бы в истории как плеяда классических авторитарно-националистических режимов «запаздывающей модернизации» на южных и юго-восточных окраинах Европы, лишённые многих известных за ними сегодня эксцессов, связанных с влиянием германского нацизма. Их суровый этатизм и популистский национализм были бы вполне сносным, хотя местами и избыточно эксцентричным и радикальным, вариантом «третьего пути» для европейских обывателей, намучившихся в первой четверти ХХ века от либерально-демократического хаоса ранних электоральных республик, с одной стороны, и запуганных ужасами коммунистических революций, с другой стороны.

Если бы не германский нацизм, многочисленные фашистские партии в «странах победившей демократии» (Франция, Великобритания, Голландия, Скандинавия) не успели бы обрести своего зловещего облика и очень скоро успокоились бы в недрах парламентских право-консервативных сил.

Без германского нацизма «фашистские партии» на Балканах были бы тем, чем они были на самом деле — радикальными и экстремистскими национально-освободительными и националистическими организациями.

Без германского нацизма фашизм гулял бы по Европе в облике Бенито Муссолини образца 1928–1932 года, а самым ужасным фашистом считался бы жестокий неудачник генерал Франко, поскольку гражданскую войну без нацистской Германии он бы, скорее всего, проиграл, а в Испании, скорее всего, случилась бы социалистическая диктатура сталинского типа (и не в ней одной).