И вообще, без германского нацизма «прогрессивное человечество» в середине XX века объединялось бы не против гитлеровского фашизма, а против сталинского коммунизма. «Красным полчищам» противостояла бы коалиция северо-западных европейских демократий и южно-европейских фашистских режимов. А всю вторую половину ХХ века туристы свободной Европы посещали бы не «Освенцим» и «Бухенвальд», а какие-нибудь ужасные места в Мордовии или Калмыкии. Но «сумрачный германский гений», как всегда, всё безмерно усложнил и переиначил.
Реальный фашизм не понять, не погрузившись в исторический контекст межвоенной Европы прошлого века. При этом для меня очевидно, что реальные фашизмы очень разные. Например, различия между итальянским фашизмом до 1933 года и германским фашизмом/национал-социализмом, на мой взгляд, так же велики, как различия между современной российской и американской демократиями. Поэтому для меня естественно рассматривать романские и балканские фашизмы отдельно от германского фашизма (буду называть его «германским нацизмом»).
Что объединяет все известные реальные фашизмы, кроме германского?
Во-первых, подавляющее большинство фашизмов возникли в межвоенной Европе в рамках поиска элитами периферийных европейских стран политического «третьего пути», в условиях дискредитации в этих странах двух основных политических проектов того времени: «либерально-демократического» и «коммунистического».
«Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной, и всё это в зависимости от места и обстоятельств, в которых нам придётся находиться и действовать». Бенито Муссолини.
Во-вторых, фашизмы рождались в Европе именно в странах с «запаздывающим (проблемным) транзитом», с относительно небольшой долей модерных укладов в экономике, с преобладанием сельского населения и соответствующих традиционалистских ценностей (Португалия, Испания, Италия, Балканские страны).
Соотношение страхов перед «республиканским хаосом» и «коммунистическим ужасом» среди обывателей этих стран было разным. Но ощущение политического тупика было одинаковым. Только два примера:
1) Первая Португальская республика (1910–1926) — за 16 лет сменилось 44 правительства, произошло 24 восстания, 158 всеобщих забастовок, 17 попыток военных переворотов (во время одного из путчей был убит премьер-министр). Из восьми президентов республики только один пробыл на посту весь срок. Кошмар.
2) В 1919–1920 годах в Италии — «красное двухлетие». Советы рабочих захватывают фабрики и заводы, пытаются вводить «производственное самоуправление». А в это время итальянские газеты заполнены рассказами о жестокостях большевистского террора и гражданской войны в России, убийство царя с детьми, рейд Красной армии на Варшаву, создание Баварской советской республики в Германии, Советы рабочих в Австрии, Венгрии, Чехословакии и т. д. и т. п. Ужас.
Фашизмы в южной и юго-восточной Европе («романо-балканский фашизм») вдохновлялись массовыми для этих стран антилиберализмом, антикоммунизмом и антиреволюционизмом (не в смысле контрреволюции как реакции на революцию, а в смысле недопущения революции), но распределяемыми по разным социальным группам. Фашисты тем и отличались от традиционных партий, что угодить хотели всем.
В итоге в этих странах с этими особенностями и с этими проблемами «третий путь» кристаллизовался в виде той или иной совокупности национализма, этатизма, корпоративизма и культа личности (современный путинский режим — примерно то же самое, только в несколько облегчённом и местами пародийном варианте).
Национализм (социальная утопия, абсолютизирующая роль этничности в жизни общества и личности) — потому, что все остальные консолидирующие общество идеи трещали по швам (религия, монархия, социалистическая и либеральная идеологии), а зов крови и Отечества — последнее пристанище одинокой души.
Этатизм (социальная утопия, абсолютизирующая роль государства в жизни общества и личности) — потому, что в представлении «социального большинства» этих стран «либеральная демократия» и «коммунизм» разрушали традиционное и понятное государство.
Корпоративизм (социальная утопия, абсолютизирующая в жизни общества и личности роль объединений граждан по социальному или профессиональному признаку под эгидой государства) — потому, что обыватели, лишаемые в результате модерных изменений традиционных социальных связей, очень нуждались в новых, освящённых, если не богом и традицией, то чем-нибудь столь же значимым, хотя бы государством.
Культ личности (социальная утопия, абсолютизирующая роль выдающейся личности в жизни общества и всех остальных личностей) — потому, что во времена смут и дефицита будущего личности важнее институтов. Тем более — герои, тем более — спасители.
Таким образом, если упрощать, то фашистский режим в его автохтонной романо-балканской форме (то есть до «обратного переноса» со стороны германского нацизма) — это националистический авторитарный режим, со всеми перечисленными в предыдущей главе авторитарными признаками и авторитарным генезисом, связанным с проблемным «общественным транзитом» и приобретающий легитимность популярностью лидера. Специфика автохтонных фашистских практик как авторитарных практик — это специфика исторического времени и места — межвоенная южная и юго-восточная Европа прошлого века.
Но на беду человечества фашизм приметил Адольф Гитлер и переработал его под нужды великого, но смертельно униженного Версальским договором немецкого народа. В силу самых различных обстоятельств, а фактически — исторических случайностей, гитлеровский фашизм оказался удобен значительной части как старых (традиционалистских), так и новых (модерных) германских элит, и «социальному большинству», уже вовсю втянувшемуся в «восстание масс». В результате совместных усилий всех заинтересованных германских сторон «романский фашизм» был технологизирован, идеологизирован и возвышен в Германии до вселенского кошмара, до полного национального самозабвения в саморазрушении.
Межвоенная Германия, безусловно, кардинально отличалась от межвоенных Италии, Португалии, Испании и, тем более, Балканаских стран. Германия была уже индустриализированной мощной державой с преобладанием городского населения. Основная фаза модерного перехода уже пройдена, модерные уклады доминируют и в экономике, и в политике (несмотря на кайзерство, парламентаризм в Германии на рубеже веков был нешуточным). Однако, в силу особых внешних обстоятельств, Германия оказалась более уязвимой для системных вызовов «молодого модерна», чем Великобритания, Франция, Голландия и скандинавские страны.
Версальский договор опутал побеждённую в Первой мировой войне Германию мощной сетью всевозможных экономических и политических ограничений, в результате которых естественные процессы экономического, социального и политического развития страны были искусственно замедлены или извращены (долго описывать, как именно). Это, в свою очередь, привело к эффектам, по форме близким к эффектам описанного выше «проблемного транзита».
Пропуская сотни печатных листов подробностей и причинно-следственных связей, можно сказать, что межвоенная Германия, имея одну из самых модерных социальных структур и экономик и один из самых высоких уровней социально-экономического развития, но скованная «версальской травмой», значительно хуже, чем её западные и северные соседи, переживала проблемы республиканского становления, капиталистической цикличности и «восстания масс». В результате: перманентный политический кризис Веймарской либеральной демократии; один из самых тяжелых в мире вариантов Великой депрессии; самое массовое в Европе коммунистическое движение и не проходящее чувство национального унижения, глубоко травмирующее элиты и народ — создали в стране ситуацию тягостной «социальной усталости», массового страха за личное и государственное будущее и полного недоверия к существующим политическим институтам и доминирующим политическим альтернативам («либерально-демократической» и «коммунистической»). В итоге в Германии, как в «какой-то» Португалии, возник «эффект проблемного транзита» и был запущен процесс формирования авторитарного режима, культа личности, корпоративных институтов, бюрократического этатизма и безудержного национализма.
