Авторитаризм — это такая несерьёзная автократия, «временная монархия» для временных общественных нужд, без серьёзных оснований для укоренения в теле нации. В этой своей временности авторитарный режим может сыграть очень сильно, что и доказали многие из авторитарных лидеров, но рано или поздно перед каждым из них вставал вопрос об институционализации собственной власти и мало у кого это получалось. В странах «застойного транзита» авторитарные режимы могут сменять друг друга один за другим, но это не укореняет их в обществе как форму правления.

В авторитарных режимах не содержится ни «прошлого», ни «будущего» по причине имманентной временности их миссии. Под эту временность «политическая судьба» авторитарных режимов самым естественным образом подбирает не только лидеров, но их соратников, и соратников соратников, и институты властвования, и технологии управления, и способы извлечения доходов. Всякий авторитарный режим — это политический приют для временщиков всех мастей: от откровенных авантюристов и хапуг до в меру амбициозных служак, которым всё равно «что, где и с кем», лишь бы в «тепле, сухости и почёте» (см. «Путинская Россия — время жлобов»: http://www.pgpalata.ru/index/031118). И когда авторитарные вожди со всем этим своим человеческим и политическим хозяйством, заточенным под авральное «ручное» управление толпою одиночек, пытаются пристроиться к нормальной демократии или автократии — эти мощные институциональные платформы отторгают их как несовместимые. А стать иными авторитарные люди, привычки и институты не могут — уж очень это по-своему логичная и самодостаточная модель, только узкоприменимая.

Авторитарные режимы — это временные, ограниченные автократии. Самовластие авторитарного лидера и порождено, и одновременно ограничено не конституцией, а капризной народной популярностью — очень несерьёзное основание для серьёзной власти.

Конституция в переходной стране в значительной степени — правовая фикция, что мы и видим в современной России (подробности — в следующей главе). Конституция в странах, переживающих модерный транзит, лишь формально является правовой платформой государственности. В реальности же она — всего лишь один из политических инструментов возведения этой платформы.

Именно всенародная популярность вручает авторитарному лидеру то самое «полновластие», но та же «всенародная популярность» обеспечивает и временность дарованного полновластия. Авторитарный режим — это «популярная автократия». В этом смысле Владимир Путин — «автократ» ровно до тех пор, пока беспрекословно любим большинством населения. В прошлом году мы все почувствовали, как он перестал быть «автократом». И он почувствовал.

Поиск иного, чем «народная любовь» и более прочного основания для собственной власти — основная проблема и основное дело любого авторитарного лидера. Вот они и мечутся в поисках вариантов общественного укоренения (особенно когда понимают, что «народная любовь» истощается): кто-то пытается найти себе место в демократии, кто-то ищет стабильности самовластия в монархии, кто-то пробует найти опору в тоталитарных сверхценностях, кто-то опускается до военной диктатуры — очень не хочется зависеть от настроений временно уставшего народа. Но такое богатство выходов из «ограниченной автократии» было присуще ХХ веку. Сегодня и сами авторитарные режимы не столь часты, и вариантов для политической конвертации всё меньше. Посмотрим, что будет предпринимать Владимир Путин.

В конечном счёте, в отличие от «натуральных автократий», авторитарные режимы — это режимы с изначально ограниченной, неполной легитимностью (какими бы выборами они ни оформлялись), от чего постоянно и страдают. Отсюда и эксцентричность авторитарных лидеров, и их нервозность, стеснительная агрессивность, и многое другое.

Диктатура — это способ властвования, основанный на насилии, именно «основанный» и именно на «насилии». Диктатура — это управление обществом/сообществом посредством насилия и угрозы применения насилия. Управление, основанное на насилии (угрозе насилия) с необходимостью делает насилие (угрозу насилия) массовым, публичным, систематическим и жестоким. Диктатура — это власть, узаконенная страхом.

Казалось бы, диктатура — это автократия, основанная на насилии. Но бывают и коллективные диктатуры. Например, якобинская диктатура (формально — республиканская диктатура) или большевистская диктатура времён «красного террора» (формально — диктатура Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов). Диктатура — это способ, а не форма властвования.

Авторитарные режимы не основываются на насилии. От диктатур авторитарные режимы отличаются значительно более низкой «нормой политического насилия» и иным, чем у диктатуры, типом насилия — как правило, не массовое; как правило, не публичное; как правило, не систематическое; и, как правило, не жестокое.

Силовой, с применением спецсредств, разгон демонстрантов, не подчиняющихся властям, не считается в современном цивилизованном мире массовым, систематическим и жестоким насилием, хотя такой разгон может быть несправедливым, вероломным, незаконным.

Диктатура как правление, основанное на насилии, возникает в открыто и агрессивно поляризованном обществе. Диктатура в этом случае является инструментом подавления одной части общества другой, отсюда и массовость насилия (якобинская диктатура, большевистская диктатура, фашистские диктатуры) — это своего рода «социальная диктатура». Но диктатура может быть мотивирована и почти исключительно волей одного человека или относительно небольшой группы людей. Как правило, это связано с параноидальным желанием получить/сохранить власть или получение/сохранение власти является единственным способом сохранения жизни (поэтому так важно не загонять в угол отживающих своё правителей, которым всё ещё худо-бедно подчиняются армия и полиция). Но и в этом случае диктатору необходима хоть какая-то социальная поддержка просто для того, чтобы обеспечить аппарат подавления. Обычно в роли такой «социальной базы» у «диктаторов-одиночек» выступают тем или иным образом купленные армия и/или полиция. В современном «цивилизованном мире» и в больших и «исторических странах» такие «индивидуальные диктатуры» почти невозможны. Но древняя история Востока и Запада просто изобилуют примерами «индивидуальных диктатур» (достаточно вспомнить некоторые из древнегреческих тираний). В наше время «индивидуальные диктатуры» случаются, как правило, в так называемых «несостоявшихся государствах». Точнее, в них иногда вырождаются «племенные диктатуры», например, в искусственных африканских государствах.

Авторитарные режимы возникают в обществах, уже уставших от конфликтов и изменений — поэтому массовое социальное насилие одной части общества над другой в них неактуально. С одной стороны, формируясь на основе массовой популярности лидера, авторитарные режимы просто не нуждаются в массовом насилии, к которому время от времени вынуждены прибегать диктатуры, имеющие иной генезис. С другой стороны, основываясь всего лишь на популярности лидера и не имея прочных социальных оснований в переходном обществе, авторитарные режимы просто не рискуют применять широкое или жестокое насилие даже применительно к оппозиции: популярность — вещь очень капризная, а насилие — очень мощный негативный фактор; даже если насилие применяют «к тем, кого все не любят», неизвестно, как это насилие отразится на самочувствии «социального большинства», склонного к страхам и истериям.

«Социальные диктатуры», опираясь на одну из враждующих частей общества, обладают силовым ресурсом, способным полностью, хоть и на время, подчинить себе всё общество. У авторитарного же режима, возникшего в неустойчивом переходном обществе, такого ресурса быть не может, по крайней мере, на первом системообразующем этапе его существования (простое наличие армии и полиции в имманентно социально слабом авторитарном государстве совершенно не означает, что они являются готовым инструментом для массовых политических репрессий).