— Но ты не свободна. Тобой правит ещё один мужчина в твоей жизни.

— У меня, возможно, мало общего с праведниками, но я несу тот же крест, что и Мария, когда носила Иисуса. Какое это бремя — быть единственным сыном, который был избран.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не сравниваешь своего сына с Иисусом.

Она прикусывает нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку.

— Адольф носит метку.

— Какую метку?

— В наших убеждениях есть давнее пророчество, что адский отец выберет смертного сына, который будет служить глазами подземного мира. Шпионом. Невинного ребёнка, избранного не за веру, а за преданность. Взамен он дарует мальчику всё, чего тот больше всего желает в этом мире.

— Для меня это звучит как полная чушь.

Игнорируя меня, она продолжает свой рассказ.

— Бедная душа была обременена тьмой, ниспосланной на неё. В конце концов, он был смертным до мозга костей. Но говорят, что он заручился расположением своего отца, когда стал свидетелем ложного бога и сжёг храм огнём ада.

—Ты думаешь, Адольф — сын дьявола.

— Он им и является. Он был послан сюда, чтобы испытать нашу веру в Антитеуса.

По этой женщине плачет психушка.

— Что заставляет тебя так думать?

— Он носит знак своего отца. Татуировку на внутренней стороне запястья.

—Ты думаешь, что татуировка отмечает его как какого-то пророка Сатаны? Извини, Антитеуса. Секунду назад ты сказала, что был избран невинный ребёнок. Твой сын не звучит невинным для меня.

— Адольф был трудным ребёнком, без сомнения, но он не был изначально злым. И пока он остаётся верным своему Отцу, он будет вознаграждён тем, чего больше всего желает. Будь то власть, богатство, а может, и любовь.

— Спешу сообщить: психопаты не способны любить.

— Они должны. Я почти уверена, что мой отец любил меня. Как и мой муж. Когда-то.

Пистолет всё ещё направлен на неё, я качаю головой, смеясь.

— Ты хоть представляешь, насколько неадекватно ты звучишь прямо сейчас?

— А ты хоть представляешь, насколько скучно ты звучишь прямо сейчас? Наш род существует веками, преследуемый той же религиозной догмой, из-за которой ты ставишь под сомнение моё здравомыслие. Речь не идёт о добре или зле. Речь идёт о том, чтобы наслаждаться жизнью без лицемерия. Я провела лучшую часть своего детства, чувствуя вину за то, что я грешница, в то время как мой праведный ублюдок-отец насиловал меня в двух комнатах от матери. Скажи мне, кто здесь сумасшедший.

— Значит, Адольф… это тот самый Le Bouc Noir.

— Он прославился за эти годы.

— И ты думаешь, я оставлю его в живых после сегодняшней ночи? Попрощайся с мечтами о внуках

— Или нет. У него есть один ребёнок. Твоя сводная сестра.

Её слова доходят до меня не сразу, я сижу и смотрю на неё, пытаясь осмыслить их.

— Что ты только что сказала?

— Адольф — отец Фрэнни. Я её бабушка.

Как только она произносит это, мои мысли возвращаются к той ночи, почти десять лет назад. Блондин, трахающий мою мать, возможно, ему тогда было не больше двадцати пяти. Он был одним из троих, которые в итоге изнасиловали мою мать.

— Их было трое.

— О, да ладно, Тьерри. Двое из тех мужчин были мексиканцами. Скажи мне, у Фрэнни есть хоть капелька мексиканской крови? Она белая, как призрак.

Я заставляю руку оставаться устойчивой, чтобы не выдать кипящий внутри меня гнев. Если эта женщина думает, что этой историей сможет пробраться мне под кожу, то, возможно, считает, что получила преимущество.

— Я узнала о ней всего несколько лет назад, когда информация сама ко мне попала. Она была моей единственной внучкой, о которой я знала, поэтому я заплатила огромную сумму денег, чтобы её отыскать. Тогда-то я и нашла её в том ужасном заведении. Не пойми меня неправильно, это было лучшее заведение в штате. Я не виню тебя за то, что ты отправил её туда. Но само здание было не на высшем уровне, поэтому я решила стать инвестором. Чтобы модернизировать заведение, одновременно заботясь о моей дорогой Фрэнни. Моей милой девочке.

Все эти годы мне никогда не было понятно, почему Джуд так часто крутилась там. Женщина с таким количеством денег. Вот почему она так относилась к моей сестре. Возможно, она говорит правду.

— Твой сын изнасиловал мою мать.

— И в результате родилась прекрасная девочка. Можешь представить себе жизнь без Фрэнни?
Я даже не удосужусь отвечать на такой глупый вопрос.


Даже если ответ — нет, я никогда не соглашался с решением матери вынашивать этого ребёнка. Ребёнка садистского насильника. 
Со временем я научился заботиться о своей сестре, но это не меняет того факта, что, будь у меня шанс, я перерезал бы ему горло, прежде чем он успел бы оплодотворить мою мать.

— Запомни мои слова. Я убью его сегодня ночью.

— Ты не можешь убить бессмертную душу, Тьерри. Это невозможно.

— Поживём — увидим.

— Поместье Шарпантье? — сквозь лобовое стекло я смотрю на заброшенный дом, возвышающийся во тьме и кажущийся пустым.

За исключением того, что перед ним припарковано около дюжины машин, говорящих об обратном. Увидев их, я быстро проверяю пистолет.

— Я решила, что этот памятник должен остаться тем из нас, кто всё ещё несёт на себе бремя его истории. Предков моего мужа сожгли за их верования. И ради чего? Ради кучки мятежных рабов, чьи души не стоили и ведра мочи.

Она выбирается с водительского сиденья, и я, держа оружие наготове, иду следом.

Глухие звуки доносятся откуда-то из дома, пока мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Дыра в стене, где я впервые нашёл Селесту в ту ночь, когда приехал сюда расследовать, была расширена, окружающий гипсокартон полностью содран, открывая дверь в заднюю комнату.

Проходя через помещение за ней, Джуд оглядывается на меня и улыбается.

— Какое счастье — найти эту тайную комнату. Столько отсылок и чудесных источников. Так волшебно!

Она подводит меня к красной двери, под которой мне приходится пригнуть голову, чтобы не удариться.

Тихие распевы отражаются от каменных стен, пока мы спускаемся по винтовой лестнице. Запах горящих свечей и ладана заглушает сырой привкус плесени.

Стены расходятся, открывая огромную камеру с четырьмя отдельными арками, стоящими друг напротив друга. Когда Джуд оказывается впереди меня, я хватаю её за плечо, удерживая, и продолжаю держать пистолет нацеленным на неё на случай, если всё пойдёт к чертям.

Прямо в центре группа примерно из двадцати человек распевает и гудит, все в козлиных черепах, как тот, что был на видео, которое я смотрел. Они собрались вокруг какого-то извращённого алтаря с возвышающимся ложем, покрытым чёрной тканью, и расставленными вокруг чёрными свечами.

На его поверхности лежит Селеста.

Все мои мышцы напрягаются при виде её, одетой в белое платье, неподвижной.

Без движения.

Безжизненной? С такого расстояния трудно сказать. Что-то внутри меня ломается, как хрупкая ветка, и я так сильно вдавливаю дуло пистолета в позвоночник Джуд, что она наверняка чувствует ярость, гремящую во мне.

— Обещаю, она всё ещё жива. Пока что. Просто под наркотиками, — говорит она через плечо, будто слышит мои мысли.

Но перед внутренним взором у меня лишь тот человек в черепе, зернистое видео, где он жестоко вдалбливается в девушку на земле, с тем приспособлением на члене. Моё сознание уже рисует его сверху на Селесте.

Эти крики. Эти грёбаные крики стучат в мой череп.

Из всего беспощадного, что я видел и сам совершал, именно то видео каким-то образом выбило меня из равновесия.

Даже сейчас, видя её разложенной вот так, я не могу это отпустить.

Я не могу перестать слышать её крики.

Её крики. Не той девушки на видео — Селесты. Моей Селесты.

Воздух в лёгких густеет, пальцы крепко сжимают спусковой крючок, готовые перестрелять каждого из этих безумных ублюдков, начиная с ведущей меня безумной суки.