Ни одной фотографии. Ни одного письма. Ни одной записной книжки с каракулями. На всей этой лодке.

По крайней мере, в комнатах, куда у меня был доступ. Можно подумать, этого человека вообще не существует.

И я почти уверена, что это намеренно.

Проводить время здесь — всё равно что считать трещины в Чистилище, ожидая хоть чего-то.

Каких-то новостей.

Объяснений.

Причины, по которой меня здесь держат.

Несмотря на то, что мне позволено свободно передвигаться по лодке, это всё равно тюрьма — с водой, кишащими аллигаторами, и узкой полосой леса, где, вероятно, полно ядовитых змей и прочей незнакомой мне живности.

И ради чего?

Потому что какой-то эмоционально отстранённый гермофоб утверждает, что за мной охотятся плохие люди?

Что это вообще, чёрт возьми, должно значить на данном этапе?

В те редкие короткие моменты за последние несколько дней, когда я пыталась добиться от него объяснений, в ответ получала лишь раздражённое ворчание и какой-нибудь короткий холодный ответ, прежде чем он снова исчезал из комнаты.

Как бы я ни ценила наличие крыши над головой, где мне не приходится переживать о тех огромных крысах, о которых я читала — нутриях, как их здесь называют или о каком-нибудь случайном луизианском жуке, заползающем ко мне в спальный мешок, я не проделала весь этот путь сюда, чтобы стать одинокой пленницей болот.

И на этом этапе я уже даже не уверена, говорит ли он вообще правду.

Он вполне мог выдумать всю эту историю просто для того, чтобы удерживать меня здесь.

Но зачем?

Понятия не имею, учитывая, что за последнюю неделю он почти ничего не делал, кроме как рычал и бормотал что-то себе под нос всякий раз, когда находился рядом со мной.

А что, если он просто выжидает? Ждёт чего-то?

Там, откуда я родом, люди не делают добрые поступки просто так, и Тьерри совершенно не похож на посла доброй воли.

Он больше похож на мошенника. Гладкого, расчётливого вора. И, думаю, я уже явно задержалась здесь дольше, чем следовало.

Я хочу вернуть свой грузовик.

Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя здесь полностью запертой, даже если парковать его тут негде.

Может, я могла бы придумать какое-нибудь оправдание — типично девчачье, вроде необходимости купить тампоны, — чтобы заставить его отвезти меня в город.

Это было бы не так уж далеко от правды, учитывая, что цикл у меня должен начаться примерно через неделю.

Он у меня всегда был слегка сбитым — каждые пять недель вместо четырёх.

Иногда его вообще нет.

Как бы там ни было, мне нужен план побега. На случай, если с ним всё станет слишком непонятно.

Напротив причала Моисей выбирается из воды, лениво выползая на берег к клочку травы, где устраивается под солнцем.

Всё, что мне остаётся — лишь злобно смотреть на этого маленького ублюдка.

Большого ублюдка, вообще-то.

Глядя на своё отражение в воде, я мысленно подначиваю себя опустить туда ногу.

Хотя бы палец.

По крайней мере, если аллигатор его откусит, это станет отличным поводом покинуть лодку ради больницы.

Хотя, скорее всего, я просто истеку кровью ещё до возвращения Тьерри.

Услышав вдалеке пронзительный визг, я резко поворачиваю голову к лесу.

Высокий, надрывный, он звучит с явной паникой.

А может, и болью.

Прилив адреналина заставляет сердце колотиться в груди, как стадо носорогов, и, вскочив на ноги, я бросаюсь внутрь лодки, взглядом выискивая подставку с ножами, которую он, очевидно, тоже спрятал вместе со всем остальным.

Вместо этого я роюсь в ящике со столовыми приборами и хватаю грёбаную вилку, после чего снова вылетаю наружу, направляясь в лес.

Чёртова вилка.

Пожалуй, самое идиотское оружие, которое только можно было выбрать, но, по крайней мере, я не совсем безоружна.

Или безвилочна.

Крепко сжимая зубцы, я пробираюсь между деревьями, высматривая не только источник звука, но и змей в кустах.

Мягкая чёрная земля и корни, торчащие из почвы, делают прогулку босиком крайне неприятной.

Заметив впереди движение, я щурюсь и различаю женскую фигуру, распростёртую на земле, машущую мне рукой.

— Помогите! Пожалуйста!

.

Сумасшедшая уборщица.

Опустив плечи, я опускаю своё нелепое оружие и тяжело шагаю через упавшие ветки, впивающиеся в ступни, обходя подозрительные участки, под которыми, я уверена, непременно пряталась бы, будь я змеёй.

Подойдя ближе, я оглядываю лес вокруг и осматриваю её на наличие явных ран.

— Что случилось?

— Я упала. Гналась за проклятым chaoui, что добрался до моих кур.

— Chaoui?

— Енот, — поясняет она.

Я киваю на её ногу.

Несмотря на душераздирающие крики о помощи, она не выглядит сломанной или вывернутой.

— Думаешь, сможешь встать?

Она протягивает мне руку.

— Не знаю. Поможешь?

Волоски на затылке встают дыбом — так всегда бывает, когда интуиция подаёт сигнал.

С заметной неохотой, которую она наверняка уловила, я всё же наклоняюсь.

В ту же секунду, как она хватает меня за руку, она резко дёргает меня к себе, поджимает ноги и вскакивает на колени.

— Он убийца! Этот человек уже убивал раньше, chère, и я говорю тебе — тебе небезопасно оставаться с ним. — нахмурившись, я вырываю руку и отступаю назад, но она бросается к моей ноге. — Я умоляю тебя. Пожалуйста. Я могу помочь тебе сбежать от него. Я могу отвезти тебя в безопасное место.

— Убери от меня свои грёбаные руки, пока я не отделила твою кисть от руки.

Словно снова придя в себя, она отпускает меня и опускает взгляд.

— Я не пытаюсь тебя напугать. Я просто не хочу, чтобы тебе причинили боль.

Неделю назад эта женщина сбежала от меня так, будто я была демоном, пришедшим пожрать её душу, а теперь вдруг начала обо мне заботиться?

Не верю.

Снова окинув взглядом деревья вокруг, я держу вилку перед собой, медленно отступая.

— У этого человека была сестра, которая пропала. Была здесь в один день, исчезла на следующий. Спроси его о ней. Спроси, что с ней случилось.

Сестра?

Я не видела ни единого доказательства, что у него вообще есть сестра.

— Пообещай мне кое-что, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Пообещай, что не скажешь ему, что я тебе это рассказала. Не говори, что я с тобой говорила. Несколько ночей назад он пришёл к моему дому и тоже угрожал убить меня, если я ещё раз появлюсь на его территории. И он это сделает. Он убьёт меня.

Ледяное онемение медленно расползается по коже, пока я продолжаю пятиться.

Ветка ударяет меня по икре, и я спотыкаюсь назад, едва удержавшись.

Вот уж была бы ирония судьбы — заколоть саму себя грёбаной вилкой и сдохнуть здесь.

— Пожалуйста, никому ни слова, chère. Я боюсь, что он разозлится и придёт за мной.

— Не скажу, — бормочу я в замешательстве, резко разворачиваюсь на пятках и бегу обратно сквозь заросли к лодке.

Старые доски скрипят под ногами, пока я мчусь по причалу и взлетаю по ступенькам к двери.

Прохладный воздух внутри касается кожи, вызывая озноб и мурашки.

Боже, эта женщина пугает меня до чёртиков, но что, если она говорит правду? Что, если всё это время он просто играл мной? Что, если у него на меня какие-то отвратительные планы?

Мысли вихрем крутятся в голове, пока я мечусь по кухне.

Мне нужно убраться с этой лодки. Находиться так далеко, в месте, которое я не узнаю и не смогла бы отметить на карте даже под угрозой смерти, спустя целую неделю становится по-настоящему жутко.

Никакой связи. Ни души вокруг. Только безумная старая женщина. Это буквально какой-то кошмар из сказок братьев Гримм.

Должен же быть способ вернуться в город без этой гигантской плавучей махины, которой я понятия не имею, как управлять. Или где он вообще хранит ключи.

Сегодня. Сегодня вечером я спрошу его о своём грузовике. Придумаю повод выбраться в город. А потом исчезну.