Ей только что исполнился двадцать один, и для такого заведения она немного молода, но именно это делает её идеальной для этой работы. Она не задаёт лишних вопросов и выполняет дело, что позволяет мне сосредоточиться на привлечении новых денег, ещё больших денег.

В отличие от большинства случаев, когда она отвечает как робот, девушка ёрзает в кресле, явно встревоженная вопросом.

— Я не знаю, мистер Бержерон.

— Три раза за две недели она брала больничный. Мне нужно её заменить?

— Нет. Пожалуйста. Нам нужны деньги. Я поговорю с ней, хорошо?

Я не особо люблю вмешиваться в дела братьев и сестёр, но Марсель — одна из наших лучших танцовщиц, и её отсутствие не осталось незамеченным, особенно её постоянными клиентами. Платёжеспособными постоянными клиентами.

Немного старше Бри, она не так хорошо держит свою жизнь под контролем — у неё сын, которого она растит одна, и проблема с наркотиками, из-за которой у неё время от времени возникают неприятности со мной. Но она чертовски хороший артист, специализируется на акробатике, и, насколько я понимаю, когда-то мечтала о Вегасе. Думаю, у неё бы получилось, если бы не несколько глупых решений по пути. Мы учились в одной школе, хоть и в разных кругах, так что я могу подтвердить, как она изменилась за эти годы. Тогда она была тихой книжной девочкой. Я — капитаном футбольной команды. Та жизнь сейчас так далека от моей, что я почти не помню её деталей. Да и не хочу.

— Похоже, в последние месяцы это происходит всё чаще.

— Я знаю. Отец её сына только что вышел из тюрьмы. Она на нервах. В смысле, она такая уже почти десять лет, с тех пор как умерла Мамере, но в последние пару месяцев — особенно, как вы сказали.

Я помню, как слышал о смерти её бабушки. Об этом какое-то время писали во всех газетах — часть дела об убийстве, всколыхнувшего весь приход. Убийство на Магнолия-Лейн, так его называли. Она, по-видимому, работала у состоятельного психиатра — возможно, домработницей или секретарём, точно не помню. Насколько я помню, какой-то культ ворвался в старый дом Шарпантье, где жил психиатр, и, как утверждалось, жестоко расправился с ним. Полиция нашла повсюду кровь, а также то, что осталось от его тела после того, как несколько органов были извлечены. Когда бабушка Бри пришла на работу следующим утром, участники всё ещё были там и напали и на неё. Камеры наблюдения также зафиксировали молодую девушку, но поиски не дали никаких результатов.

Мотив так и остался полной загадкой, поскольку дом не выглядел разграбленным. Характер и жестокость преступления указывали на возможную месть за что-то и, учитывая оставленные религиозные артефакты, имели тёмный ритуальный оттенок, но, насколько мне известно, это так и не было подтверждено.

— Я рассчитываю, что ты будешь держать меня в курсе. Завтра я хочу знать, возвращается ли она или тебе придётся искать новый талант.

Опустив голову, она кивает.

— Да, мистер Бержерон.

Как бы смело и дерзко она ни вела себя с остальными сотрудниками, не позволяя никому садиться себе на шею, ей всегда трудно смотреть мне в глаза.

— И ещё кое-что. Если я снова увижу этих танцовщиц сзади, отвечать будешь ты.

Закрыв глаза, она выдыхает и качает головой.

— Я им говорю, но они…

— Скажи им, что в следующий раз они будут иметь дело со мной.

— Хорошо, мистер Бержерон. Я не допущу, чтобы это повторилось при мне.

— Надеюсь.

То, как она опускает голову, напоминает мне щенка, расстроенного тем, что разочаровал хозяина. Я не хочу, чтобы сотрудники боялись меня. Я просто хочу, чтобы они уважали мои правила. Вообще-то ради их же безопасности, потому что если всё пойдёт к чёрту, дьявол придёт не только за мной.

— Как учёба?

Помимо управления клубом, Бри ещё учится на полставки, стремясь к какой-то своей мечте. Я знаю это только потому, что она указала это в анкете, когда устраивалась сюда менеджером. Учитывая, что половина этого города мечтает о чём-то, но так и не пытается этого достичь, я отдаю ей должное хотя бы за попытку.

Этот вопрос, кажется, немного оживляет мрачное выражение её лица.

— Всё хорошо. Очень хорошо.

— Très bien³⁶. — иногда я бросаю при ней отдельные слова на валир, в основном потому, что она этого ожидает, зная мою семью. Когда же я уезжаю за пределы Луизианы, я заставляю себя подавлять эту часть себя ради анонимности, когда нужно разнести кому-то мозги.

— А теперь, если позволишь, мне нужно вернуться к работе.

— Конечно, мистер Бержерон. И спасибо. За то, что дали ей ещё один шанс.

— Это не ещё один шанс, мисс Дажере. Это предупреждение.

Она выходит из моего кабинета, закрывая за собой дверь, а я провожу рукой по лицу — в горле внезапно жжёт жажда выпить.

Я наливаю янтарную жидкость в стакан до краёв и ставлю графин обратно на стол. Эта работа выматывает. Не столько бумаги и редкие моменты уединения, сколько люди и их проблемы — это не то, чем я был создан заниматься. Порой удивительно, как то, чего я никогда не хотел, может свалиться тебе на голову, а ты, оказывается, умеешь с этим справляться. Кто бы мог подумать, что отмывание денег — моё призвание.

Хотя, возможно, это не такая уж и загадка. Мой отец тоже был не прочь заниматься тёмными делами, и именно так я оказался в этом аду, так что яблоко от яблони недалеко падает.

Я делаю глоток и открываю ящик, доставая фотографию моей матери и Фрэнни. Даже сквозь улыбку матери и солнечные лучи, отражающиеся в её золотых волосах, когда она сидит на лужайке, обнимая мою сестру, в её глазах есть тень печали. Я всегда думал, что она появилась в тот момент, когда отец ушёл от нас. Я только рад, что она умерла до того, как увидела, во что я превратился. Она бы сочла меня грешником, как и его. Лживым, изменяющим преступником, обречённым гореть в аду.

Строгое католическое воспитание моей матери, несомненно, стало причиной того, что она выгнала отца из дома, когда мне было десять. Женщины и долги были его главными пороками, и я проклинал его, когда он окончательно нас оставил. Ни слова, ни объяснения — просто собрал вещи и исчез, словно торопился убраться из города.

Годы спустя я ненавидел его за то, что он сделал с ней. С нами. Я даже думал найти его и наказать за тот ад, через который мы прошли, когда коллекторы стучали в нашу дверь. Но тогда было уже поздно. Мир уже вцепился в меня и моя судьба растянулась передо мной, словно длинный тёмный тоннель без света в конце.

Найти его теперь уже не имеет значения. Боль, которую он оставил, скрутилась внутри меня, как умирающая лоза. Она разрослась во мне холодным безразличием и тягой к саморазрушению. Всё, что я чувствовал, вся невинность, которая могла бы спасти остатки моей человечности, была вырвана из меня безжалостной рукой.

Теперь для меня важно только одно — выбраться из этого чёртового тоннеля живым.

Мерцающие красно-синие огни отражаются в длинных окнах напротив, и, взяв стакан, я подхожу к ним. Внизу языки пламени взмывают в воздух — огнеглотатель поджигает факел и выдыхает огонь над головами зрителей. Над ним полуобнажённые девушки раскачиваются на кольцах, их гибкие тела извиваются в такт музыке, гремящей из колонок. Поскольку в баре подают алкоголь, полная нагота запрещена, что могло бы ударить по прибыли, но именно фантазия висит здесь густым, одурманивающим туманом. Нужно обладать талантом, чтобы довести человека до оргазма, не показывая ничего, кроме лифчика и стрингов, и эти танцовщицы — лучшие в соблазнении, если судить по чёрному свету.

Девушки в сложных костюмах кружат вокруг пары, которая могла бы спокойно трахаться на сцене, если бы это не было частью тщательно поставленного танца. Искусство — так я бы сказал властям, потому что любое «непристойное действие» закроет это место, а меня оставит стоять с завязанными глазами перед расстрельной командой где-нибудь в Мексике.

Я держу всё под контролем, потому что у меня нет выбора. Потому что альтернатива — выполнять заказы для картеля — это жизнь, которой я предпочёл бы избежать.