Окно на кухне одностворчатое, с вертикальным подъемом. Открыто.

Поднято на четыре дюйма, внизу щель, через которую тянет сквозняк, слабый, но ощутимый. Октябрьский воздух прохладный, с запахом улицы, выхлопными газами и мокрыми листьями.

Окно открыто с тех пор, как Элен уехала в Балтимор первого октября. Или раньше.

Может, Мартин открыл, когда готовил ужин в субботу. Или это сделал убийца, чтобы проветрить.

В любом случае щель в четыре дюйма достаточна для мухи. Саркофага карнария полдюйма в длину, пролезет и через меньшее отверстие.

Я сфотографировал окно, общий план, крупный план щели, вид снаружи через стекло, пожарная лестница, стена соседнего здания и двор.

Вернулся в гостиную. Термостат на стене у двери круглый, «Ханиуэлл», белый диск с регулировочным кольцом и шкалой от пятидесяти до девяноста градусов. Установлен на семьдесят два.

Кондиционер, оконный блок «Фридрих», в левом окне гостиной, выключен, кнопка в положении «офф». Элен сказала что не была здесь с тринадцатого октября.

Полиция не была с шестого, когда закрыли дело. Значит, кондиционер выключен как минимум двадцать три дня. Вероятно, дольше, кто включает кондиционер в октябре?

Температура в квартире при закрытых окнах и выключенном кондиционере зависит от наружной среды. В октябре в Вашингтоне пятьдесят пять — семьдесят градусов днем, сорок — пятьдесят пять по Фаренгейту ночью. В квартире с одним открытым окном температура ориентировочно шестьдесят шестьдесят восемь градусов.

Это важно. Скорость развития личинок зависит от температуры. При семидесяти двух градусах требуется шесть-восемь дней, чтобы она развилась от личинки до куколки.

При шестидесяти пяти медленнее. При шестидесяти еще медленнее. Нужен энтомолог, чтобы подтвердить это.

Я вернулся к фотографиям с места происшествия. Полиция оставила копию протокола осмотра, восемь страниц, у Элен, она отдала мне перед уходом.

В протоколе четыре фотографии, черно-белые, «Полароид». На третьей общий план гостиной, снятый от двери.

На этой фотографии, в глубине, виден край кухни и кухонное окно. Окно открыто. Та же щель, четыре дюйма. Значит, окно открыто с момента обнаружения тела.

Окно кухни открыто на момент обнаружения тела. Доступ для насекомых подтверждается.

Сложил трубочки в карман, убрал фотоаппарат. Прошелся по квартире еще раз, ванная, спальня и прихожая.

Ничего необычного. Обувь Мартина поставлена в ряд, на полке в прихожей. Пальто на вешалке. Зонт в подставке. Все вещи человека, собиравшегося вернуться к семье.

Запер дверь. Спустился на лифте. Швейцар кивнул, ничего не спрашивая.

Я вышел на оживленную Коннектикут-авеню, по которой полз обеденный поток машин. Мимо проехал желтый автобус «Метробас» маршрута L-2, с рекламой «Сирз» на борту. Прохожие шли с зонтами, небо затянуто, пахло дождем.

Через дорогу аптека «Пиплз Драг», рядом ресторан «Дюпон Серкл», с навесом и столиками, официант в белой куртке убирал бокалы, слишком прохладно для уличных посиделок.

Я стоял на тротуаре, держа в кармане две стеклянные трубочки с мертвыми мухами и пустыми оболочками куколок, и думал о том, кого бы спросить о них.

Мне нужен энтомолог. Человек, способный посмотреть на сухую коричневую оболочку размером с рисовое зерно и сказать, с точностью до суток, когда именно мухи нашли Мартина Холлиса, чтобы отложить личинки.

Подумав, я позвонил на кафедру биологии Университета Мэриленда. Номер взял из справочника «Колледж-Парк 4400», добавочный 217, кафедра зоологии.

Трубку взяла секретарь с усталым голосом, как у человека, привыкшего переключать звонки.

— Мне нужен специалист по насекомым, — сказал я. — Конкретно по мухам.

— Энтомология это двести двадцать один. Переключаю.

Щелчок. Гудки. Потом раздался другой голос, мужской, судя по всему, довольно пожилой:

— Кафедра энтомологии, Хьюз.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Мне нужен специалист, работающий с насекомыми применительно к судебной медицине. Определение времени смерти по стадиям развития мух.

Наступила долгая пауза.

— Судебная медицина, — повторил Хьюз. — Это не совсем наш профиль. Мы занимаемся сельскохозяйственными вредителями и переносчиками болезней.

— Мне сказали, что у вас есть профессор, работающий с медицинской энтомологией. Мухи, жизненные циклы, стадии развития.

— Пэйн, — сказал Хьюз, после еще одной паузы. — Говард Пэйн. Но он занимается малярией и тифом, а не… — Он не закончил фразу. — Переключаю вас на триста четвертый.

Еще один щелчок. Снова долгие гудки. Девять, десять. Я уже собирался повесить трубку, когда ответили.

— Пэйн.

Голос сухой, негромкий, с легким южным акцентом. Голос человека, привыкшего разговаривать с насекомыми чаще, чем с людьми.

— Доктор Пэйн, это специальный агент Митчелл, ФБР. У меня образцы, требующие вашей экспертизы. Пустые оболочки куколок мух и несколько мертвых взрослых особей, собранные на месте предполагаемого преступления. Мне нужно определить вид и рассчитать, когда мухи впервые попали на тело.

Пауза. Но короче, чем делал Хьюз, Пэйн явно быстрее обрабатывал информацию.

— Оболочки куколок. Если пустые, значит, имаго уже вышли. Сколько времени прошло с момента смерти?

— По официальной версии двадцать семь дней. Я считаю, что больше. На двое суток.

— Интересно, — сказал Пэйн. И произнес это так, как произносит ученый, увидевший в микроскоп нечто, невиданное ранее. — Привозите.

Моя машина в ремонте, дежурные все заняты, к тому же я решил, что на поезде быстрее.

Электричка «Пенн Сентрал» отходила от Юнион-стейшн в 15:40, маршрут на Колледж-Парк, двадцать минут, четыре остановки. Вагон старый, с потертыми сиденьями из зеленого дерматина и окнами, не закрывающимися полностью, из щелей тянуло холодным воздухом.

Пассажиров немного, все-таки середина дня, межсезонье. Студенты Университета Мэриленда вернулись с летних каникул в сентябре, и утренние потоки уже схлынули.

Рядом со мной сидел парень лет двадцати, в джинсовой куртке с нашивкой «Мир Вьетнаму» на рукаве, читал карманное издание Курта Воннегута. На следующем сиденье находилась пожилая женщина с хозяйственной сумкой, из которой торчал стебель сельдерея.

За окном тянулись пригороды Вашингтона. Одноэтажные дома, заборы, деревья в полном октябрьском цвете, красные и желтые. Линии электропередач.

Площадка с качелями, на которой никого, сейчас будний день, дети в школе. Рекламный щит «Форд Мустанг-73 новая порода!» с голубой машиной на фоне гор.

Станция Колледж-Парк. Я вышел и прошел по аллее к главному корпусу университета, из красного кирпича с белыми колоннами.

Всюду газоны с дубами, на траве студенты кидали фрисби. На стенде у входа объявления: «Лекция по экологии в среду 18:00», «Нужен сосед по комнате, не курящий», «Антивоенный митинг в пятницу, лужайка у библиотеки».

Кафедра энтомологии находилась на третьем этаже здания биологического факультета, корпус «Б», конец коридора. Коридор оказался длинный, покрытый линолеумом.

Стены кремового цвета, двери с табличками. Запах формальдегида усиливался с каждым шагом, тот тяжелый, сладковато-едкий запах, от которого щиплет в носу и слезятся глаза, запах хранилищ и препараторских. К нему примешивалось что-то сухое, старое и пыльное, запах бумаги, дерева и высушенных экземпляров насекомых, накопившийся здесь за десятилетия.

Дверь 304. Табличка: «Проф. Г. Л. Пэйн, PhD. Медицинская энтомология.»

Я постучал. Голос изнутри:

— Открыто.

Лаборатория представляла из себя длинное и узкое помещение, футов тридцать на пятнадцать, окна на одну сторону. Потолок высокий, работали лампы дневного света.

Два рабочих стола, один у окна, другой у стены, оба завалены стопками журналов, банками с образцами в формалине, стеклянными чашками Петри и штативами для пробирок. На левом столе два микроскопа, бинокулярный «Лейтц» и монокулярный «Бауш энд Ломб», оба старые, латунные, начищенные до блеска, как парадное оружие.