На полках вдоль стен коллекции насекомых. Застекленные рамки, в каждой десятки, сотни экземпляров, наколотые на булавки, расправленные, с латинскими подписями на маленьких картонных ярлыках.

Мухи, жуки, бабочки, клещи, комары. В одной рамке только мухи, серые и черные, от крошечных размеров, в миллиметр, до крупных, с ноготь. Рядом банки с формалином, в мутной жидкости плавали личинки, белые, студенистые и свернутые.

На подоконнике три стеклянных контейнера, закрытые марлей. В одном живые мухи.

Черные тельца, прозрачные крылья, характерное жужжание, приглушенное стеклом. Мухи ползали по стенкам, по темно-красному кусочку мяса, лежащему на дне контейнера и подсохшему по краям.

Говард Пэйн стоял у левого стола, спиной ко мне. Худощавого телосложения, лет пятидесяти — шестидесяти, среднего роста.

Одет в коричневый твидовый пиджак, с кожаными заплатами на локтях, такие пиджаки носят университетские профессора с тех пор, как существуют университеты. Брюки серые, мятые.

Ботинки тоже коричневые, потертые, один шнурок развязан, другой завязан дважды. Редкие седые волосы, зачесанные на бок, чуть длиннее, чем у военных, чуть короче, чем у хиппи.

На лице толстые очки, в черной оправе, линзы как донышки бутылок. Ну конечно, это близорукость, сильная, от десятилетий работы с микроскопом.

Он повернулся ко мне. Длинное, узкое лицо, с впалыми щеками и крупным носом. Глаза за очками маленькие, светлые, голубые, очень внимательные. Глаза человека, привыкшего различать детали размером в четверть миллиметра.

— Агент Митчелл?

— Доктор Пэйн.

Пожали руки. Ладонь у него оказалась сухая, легкая, пальцы длинные, тонкие, с характерными мозолями от пинцета и скальпеля.

Я достал из кармана две стеклянные трубочки. Положил на стол.

Пэйн посмотрел на них. Потом на меня и снова на трубочки.

Сел на табурет, придвинул длинную настольную лампу «Дайлайт», на шарнирном кронштейне, дающую холодный белый свет. Надел вторые очки увеличительные, ювелирные, поверх обычных, два слоя стекла. Взял пинцет из стакана на столе, тонкий, хирургический, с загнутыми кончиками, и открыл первую трубочку.

Высыпал оболочки куколок на стеклянное предметное стекло. Все шестнадцать штук, коричневые, овальные и раскрытые. Под лампой они выглядели маленькими и хрупкими, как скорлупки крошечных яиц.

Пэйн склонился над ними. Пинцет коснулся первой оболочки, аккуратно, кончиком, не сдавливая. Перевернул, посмотрел.

Передвинул кончик пинцета ко второй куколке. Затем к третьей. Все молча.

Прошла минута. Две, пять, еще больше.

Я стоял рядом и ждал. В лаборатории стояла тишина, слышались только жужжание мух в контейнере на подоконнике и гудение ламп.

Наконец Пэйн выпрямился. Снял увеличительные очки и посмотрел на меня.

— Саркофага карнария. Серая мясная муха. — Голос как на лекции, спокойный, словно он объяснял первокурснику на семинаре. — Определяется по форме оболочки, по характерному ребристому рисунку задних дыхалец, вот здесь, видите? — Он показал пинцетом на едва заметные бороздки на задней стенке одной из оболочек. — И по размеру, длина около десяти миллиметров, типично для карнарии.

Открыл вторую трубочку. Высыпал мертвых мух. Восемь штук, серо-черные, крылья сложены, глаза красноватые и потускневшие.

— То же самое, — сказал Пэйн. — Саркофага карнария. Взрослые особи, самки. — Пинцет перевернул одну муху. — По состоянию крыльев и брюшка ясно, что погибли естественной смертью, не от яда и не от удара. Конец жизненного цикла или холод.

— Холод, — сказал я. — Это было в октябре. Квартира на пятом этаже, центральное отопление, внутри семьдесят-семьдесят два градуса. Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма. Снаружи осень в Вашингтоне.

Пэйн посмотрел на меня поверх очков. Впервые с интересом, не только профессиональным.

— Октябрь, — повторил он. — Агент Митчелл, вы знаете, что саркофага карнария это теплолюбивый вид?

— Знаю.

— При температуре ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту она практически неактивна. Не летает, не откладывает личинок и не реагирует на запах. В октябре в Вашингтоне наружная температура от сорока пяти до шестидесяти пяти в течение дня. Ночью сорок — пятьдесят.

— Именно. Поэтому меня и интересует, как мухи попали в квартиру.

Пэйн снял очки, протер платком, давний профессорский жест, означающий «сейчас я буду думать вслух».

— Квартира на пятом этаже. Центральное отопление. Какая температура внутри, вы сказали?

— Термостат установлен на семьдесят два. Кондиционер выключен. Батареи работают, сейчас октябрь, отопительный сезон.

— Семьдесят два градуса внутри. Для саркофаги это комфортная температура. Цикл развития при семидесяти двух градусах составляет шесть-восемь дней от живой личинки до куколки. — Пэйн взял деревянную логарифмическую линейку «Кёйфел энд Эссер» из ящика стола, с латунными направляющими, двадцать дюймов длиной. Стандартный инструмент расчетов до появления калькуляторов. Передвинул ползунок, совместил шкалы. — Но оболочки, которые вы принесли, пустые. Мухи уже вышли. Сколько дней прошло с предполагаемой даты смерти?

— По версии полиции, человек умер во вторник, второго октября. Тело обнаружили в тот же день вечером. Сегодня двадцать девятое. Двадцать семь дней.

— Двадцать семь дней. — Пэйн посмотрел на оболочки. — При семидесяти двух градусах полный цикл, от личинки до выхода имаго из куколки, составляет от десяти до четырнадцати дней. Значит, мухи вышли из куколок приблизительно две недели назад. Это согласуется. Но…

Он остановился и положил линейку. Взял пинцет. Поднес одну из оболочек к лампе.

— Но вот что интересно. Количество. Шестнадцать куколок. Это мало. Летом, при открытом окне, саркофага заселяет тело за часы, и куколок было бы сотни, даже тысячи. Шестнадцать это картина, характерная для ограниченного доступа. Мухи попали в квартиру не через распахнутое окно в июле, а через узкую щель в прохладный день. Их прилетело мало, и отложили тоже мало.

— Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма, — сказал я. — Вертикальный подъем. Щель внизу.

— Четырех дюймов вполне достаточно. Саркофага крупная муха, но пролезет через два дюйма, если чувствует запах. Вопрос когда это случилось. — Пэйн встал, подошел к книжной полке. Достал тонкую книгу, «Метеорологический ежегодник, округ Колумбия, 1972», серая обложка, издание Национальной метеорологической службы. Полистал. — Вот. Октябрь, первая неделя. Ежедневные температуры. Воскресенье, первое октября: максимум шестьдесят четыре градуса, достигнут между двенадцатью и пятнадцатью часами. Минимум ночью это сорок восемь градусов. Понедельник, второго максимум, что было это пятьдесят восемь градусов, тогда было облачно, шел дождь после полудня. Минимум сорок шесть градусов.

Он закрыл книгу. Положил на стол и посмотрел на меня.

— Специальный агент Митчелл. Шестьдесят четыре градуса по Фаренгейту это нижняя граница активности саркофаги. Муха полетит при шестидесяти четырех градусах, но неохотно. При пятидесяти восьми скорее всего, нет. Ночью при сорока восьми точно нет.

— То есть?

— То есть мухи могли попасть в квартиру только в воскресенье, первого октября. В середине дня, между двенадцатью и тремя часами, когда температура на улице поднялась до шестидесяти четырех. Это единственная возможность. В понедельник было уже слишком холодно. Во вторник тем более.

Пэйн сел обратно на табурет. Взял линейку, снова передвинул ползунок.

— Теперь расчет. Если мухи отложили живых личинок в воскресенье днем, скажем, между двенадцатью и шестнадцатью часами, и развитие шло при внутренней температуре семьдесят — семьдесят два градуса… — Ползунок скользнул по шкале. — Личиночная стадия составляет шесть-восемь дней. Окукливание происходит на седьмой-девятый день. Выход имаго на одиннадцатый-четырнадцатый. Ваши оболочки пустые, мухи вышли. Прошло двадцать восемь дней. Все согласуется с началом процесса в воскресенье, первого октября.