Потом все скрыли облака.

Три часа в воздухе. За иллюминатором все время облака, потом Аппалачи, бурые и зеленые складки, потом равнина Вирджинии, потом Потомак, серебристая лента в закатном свете.

«Истерн Эйрлайнз» сел в Даллесе в семь вечера. Октябрьский Вашингтон встретил меня температурой пятьдесят восемь градусов по Фаренгейту, и после двух недель хьюстонских девяноста пяти это ощущалось как другая планета.

Я вышел на площадку трапа, и воздух, прохладный, сухой, с запахом мокрой листвы и авиационного керосина, ударил в лицо, как стакан холодной воды. Накинул пиджак. Он понадобился впервые за четырнадцать дней.

Терминал Даллеса с саариненовским бетонным размахом, с изогнутой крышей и панорамными окнами, из-за которых Хобби выглядит как сарай при усадьбе. Багажная лента крутилась быстрее, чем в Хьюстоне, даже ленты в Вашингтоне работали с ощущением столичного превосходства. Я подхватил сумку и вышел через стеклянные двери.

Дэйв стоял у бордюра, прислонившись к синему «Форд Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, наша обычная машина, с ржавчиной на крыльях и двигателем, работавшим исправнее, чем выглядел кузов. Галстук ослаблен, рукава закатаны до локтей, в руке неизменный бумажный стаканчик из кафе терминала. Увидел меня, поднял стаканчик.

— Загорел, — сказал он, оглядывая мое лицо.

— Две недели в Техасе. Там загораешь, даже если сидишь в машине с закрытыми окнами.

— Похож на вьетнамца из тех, что привозят из джунглей. — Он забрал сумку и бросил в багажник. — Как Хьюстон?

— Жарко, громко и пахнет нефтью.

— Звучит как реклама для туристов.

Сели в машину. Дэйв вывернул на подъездную дорогу, потом на Даллес-Эксесс-роуд, в сторону Вашингтона.

Деревья мелькнули вдоль дороги, дубы, клены. Они стояли в полном осеннем убранстве, красные, желтые, оранжевые, как страницы из рекламного буклета автомобильной компании, где «Шевроле» едет по осенней аллее.

В Хьюстоне деревья не меняют цвет. Там два состояния, зеленый и мертвый.

— Рассказывай, — сказал Дэйв. — Томпсон знает, но я нет. Что ты там нашел?

Я рассказал, коротко, без подробностей, которые завтра будут в докладе. Нефть, труба, цистерна. Убитый охранник. Арест водителя и Агилеры. Диккерт мертв. Варгас тоже, погиб при задержании.

Дэйв слушал, не перебивая. Вел машину одной рукой, другой держал стаканчик, время от времени отпивая остывший кофе.

— Двое мертвых в результате расследования, — сказал он, когда я закончил. — Томпсон будет в восторге.

— Томпсон никогда не бывает в восторге. Он бывает недоволен чуть меньше, чем обычно.

— Справедливо. — Дэйв выбросил пустой стаканчик в окно, привычка, от которой я безуспешно пытался его отучить. — У нас тут тоже новости. Маркус закрыл дело о подделке водительских прав, три ареста, два в Мэриленде, один в Вирджинии. Тим поругался с Моррисом из-за парковочного места, Моррис назвал его ирландским хулиганом, Тим назвал Морриса лысеющим бюрократом, Томпсон послал обоих в подвал сортировать архив за шестьдесят восьмой год. Считает, что физический труд лечит дурные манеры.

— Помогло?

— Тим вышел из подвала через три часа, весь в пыли, и сказал, что нашел папку с делом о фальшивых купонах семидесятого года, которую ищут уже девять месяцев. Моррис вышел через четыре часа, чихнул двенадцать раз и ушел домой с мигренью. Томпсон сказал, что результат превзошел ожидания.

За окном показался Арлингтон, мост через Потомак, вечерний Вашингтон. Огни на набережной, Мемориал Линкольна, белый, подсвеченный и торжественный. Капитолий вдалеке, купол тонул в ореоле прожекторов. Машин мало, сейчас восемь вечера, жители разошлись по домам.

— Кстати, — сказал Дэйв. Тон не изменился, в голосе будничные интонации, но рука на руле чуть сместилась. — Рой Тэннер умер.

Я вспомнил почти сразу, но решил переспросить.

— Кто умер?

— Тэннер. Помощник галерейщика Шоу. По делу художника, помнишь? Давал показания под протокол, на магнитную ленту. Описал убийство Рейна, назвал сумму и подтвердил заказ.

— Когда?

— Обнаружен в квартире три дня назад. Соседка вызвала полицию, почуяла неприятный запах. Сердечная недостаточность. Сорок четыре года.

Я смотрел на дорогу. На мост и реку. На мерцающие огни города. Мемориал Линкольна, белый мрамор в темноте.

Рой Тэннер. Сорок четыре года. Живой свидетель по закрытому делу. Он дал показания, назвал имена и подтвердил факты.

На магнитной ленте осталась запись, в архиве протоколы допроса. Все официально и подшито. Дело закрыто.

Тэннер больше не нужен, ни прокурору, ни суду, ни кому-либо еще. Кроме тех, кого он мог назвать, если бы кто-нибудь спросил его о вещах, не вошедших в протокол.

Дэвид Стэнтон, адвокат из Хьюстона. Сорока шести лет. Тоже погиб от инфаркта.

Теперь Рой Тэннер, помощник галерейщика из Нью-Йорка. Тоже сорок четыре года. Сердечная недостаточность.

Разные города, дела и люди. Но сердца, однако, оказались очень слабые. Не выдержали в одинаково удобный момент.

Дэйв посмотрел на меня.

— Что-то случилось?

— Нет, — сказал я. — Все хорошо. — Помолчал. Потом добавил: — Надо почаще гулять на свежем воздухе, Дэйв. Чтобы сердце не подвело. Умереть в сорок четыре года рановато.

— Я гуляю, — сказал Дэйв. — Каждое утро, от машины до лифта. Пятьдесят ярдов. Доктор говорит вполне достаточно.

— Доктор врет. Спроси у жены доктора.

— Жена доктора весит двести тридцать фунтов, я ее видел в супермаркете. Она не лучший пример.

Мы проехали по Пенсильвания-авеню, мимо темного здания ФБР, только дежурные окна на первом этаже горели тусклым желтым светом. Мимо «Уотергейта», комплекс на набережной, прославившийся четыре месяца назад и теперь ставший обязательной точкой для туристических автобусов.

Миновали Белый дом, освещенный прожекторами, за решетчатым забором и вездесущей охраной. Никсон внутри, готовился к выборам через десять дней.

Дэйв довез меня до Джорджтауна. Проспект-стрит, 1247. Трехэтажный кирпичный дом, фонарь у подъезда, желтые листья клена на ступенях, мокрые от вечерней росы.

— Завтра в девять, — сказал Дэйв. — Томпсон ждет. Я бы на твоем месте принес пончики, он последнюю неделю злой, как оса в банке.

— Все еще без сигар?

— Хуже. — Дэйв покачал головой с выражением сочувствия, граничащего с ужасом. — Маргарет нашла в ящике стола спрятанную «Маканудо» и конфисковала ее. Прямо из здания ФБР, приехала в обеденный перерыв. Зашла в кабинет, открыла ящик, достала сигару, посмотрела на Томпсона и сказала: «Ричард.» Только одно слово. Он ничего не сказал в ответ. Пятьдесят четыре года, двадцать шесть лет в ФБР, расследовал дела по мафии и коммунистах в Конгрессе, и ни слова в ответ.

— Маргарет страшная женщина.

— Маргарет единственный человек, которого Томпсон боится. И я его понимаю.

Я забрал сумку из багажника. Дэйв махнул рукой и уехал. Синий корпус «Фэрлейна» растворился в вечернем потоке, вспыхнули красные габариты, последний поворот на М-стрит.

Поднялся по ступенькам, открыл дверь. В коридоре запах старого дерева и пыли, сбоку почтовые ящики, мой 2B. Внутри счет за электричество, рекламный буклет супермаркета «Сейфуэй» с надписью «Осенние скидки!» и открытка от матери из Огайо, с видом озера Эри: «Дорогой Итан, надеюсь, ты хорошо питаешься. Папа починил крышу. Любим тебя. Мама.»

Поднялся на третий этаж. Квартира тихая, прохладная, окно в гостиной приоткрыто. На столе пустая кофейная кружка, оставшаяся с утра две недели назад, внутри зеленая плесень.

В холодильнике прокисшее молоко, масло в порядке, теплое пиво «Будвайзер». Холодильник работал еще хуже, чем до отъезда.

Я сел на диван. Положил портфель на стол.

Открыл бутылку «Будвайзера», после двух недель хьюстонской воды из-под крана даже теплое пиво ощущалось как праздник. Подошел к окну и смотрел на Проспект-стрит.