– Прикажете затворить? – спросила я, желая его поторопить.

Стоило мне заговорить, и взгляд его вспыхнул. Ах, мистер Локвуд, знали бы вы, как он меня напугал! Запавшие черные глаза, мертвенная бледность и жуткая усмешка – мне показалось, что передо мной не мистер Хитклиф, а злобный гоблин! К своему ужасу, я коснулась свечой стены и обрекла себя на темноту!

– Закрывай, – ответил знакомый голос. – Эх ты, недотепа! Зачем держать свечу горизонтально? Скорей неси другую.

Я выскочила вон, одержимая глупым страхом, и велела Джозефу:

– Хозяин просит, чтобы ты принес огня и разжег камин! – Сама я соваться к нему вновь побоялась.

Джозеф насыпал горящих углей в совок и вошел, но тут же вернулся, неся поднос с ужином в другой руке, и объяснил, что мистер Хитклиф ложится спать и до утра ничего не хочет. Мы слышали, как он поднимается по лестнице, только вот отправился он вовсе не в спальню, а свернул в комнату, где шкаф-кровать: окно там широкое, как я уже упоминала, и через него можно выбраться наружу. Я подумала, что он затеял еще одну полуночную вылазку и хочет, чтобы мы не узнали.

«Может, он вурдалак или вампир?» – задумалась я, перебирая в памяти прочитанное про жутких существ, исчадий ада. Потом вспомнила, как ухаживала за маленьким Хитклифом в детстве, как он рос у меня на глазах, как я наблюдала за ним почти всю жизнь, и поняла, насколько глупо поддаваться таким предрассудкам. «Откуда же взялось то смуглое дитя, которое мой добрый хозяин принес на свою беду?» – шепнуло Суеверие, когда я погрузилась в дрему. И я начала в полусне сочинять ему подходящую родословную и, повторяя свои дневные догадки, вновь и вновь прослеживала его жизненный путь в самых мрачных красках, заканчивая смертью и похоронами. Мне особенно запомнилось, как я негодую, потому что должна диктовать надпись для могильного камня, и прошу совета у могильщика: фамилии у покойного не было, возраста его мы не знали, поэтому сошлись на одном слове: «Хитклиф». Так и получилось. Если зайдете на погост, то на его могильном камне прочтете лишь имя и дату смерти.

С рассветом ко мне вернулся здравый смысл. Как только развиднелось, я пошла в сад взглянуть на следы под его окном. Их не было. «Он остался дома, – подумала я, – и сегодня ему полегчает». Я приготовила завтрак на всех домочадцев, как и заведено, и велела Гэртону с Кэтрин не ждать хозяина, потому что тот лег поздно. Они решили перекусить снаружи, под деревьями, и я накрыла для них столик.

Вернувшись, я обнаружила мистера Хитклифа внизу. Они с Джозефом обсуждали какие-то дела на ферме, и он выдавал четкие, подробные указания, но говорил слишком торопливо, постоянно отворачивался и сохранял все то же взволнованное выражение лица, причем волнение его усилилось. Когда Джозеф вышел из комнаты, он занял свое привычное место, и я поставила перед ним чашку кофе. Он придвинул ее, затем положил руки на стол и посмотрел на противоположную стену, насколько я поняла, на один определенный участок, оглядывая его сверкающими, беспокойными глазами с таким интересом, что перестал дышать на целых полминуты.

– Ну же! – воскликнула я, подталкивая хлеб к его руке. – Ешьте и пейте, пока не остыл, кофе вас почти час дожидается!

Он меня не замечал и все же расплылся в улыбке. Лучше бы скрежетал зубами, чем так улыбаться!

– Мистер Хитклиф, хозяин! – вскричала я. – Бога ради, не смотрите так, словно узрели неземное видение!

– Бога ради, незачем так орать, – ответил он. – Осмотри комнату и скажи: мы тут одни?

– Конечно, – заверила я, – конечно, одни.

И все же я невольно ему подчинилась, словно не была уверена до конца. Взмахом руки он расчистил стол и подался вперед.

Теперь я поняла, что смотрит он не на стену – искомый предмет находился футах в двух от него. И что бы это ни было, оно явно доставляло хозяину чрезвычайно острые переживания – по крайней мере, на такую мысль наводило страдальческое и все же восторженное выражение лица. Воображаемый предмет не стоял на одном месте: глаза Хитклифа следовали за ним неотрывно, даже во время разговора со мной. Тщетно я напоминала ему, что он слишком долго обходится без еды: если в ответ на мои увещевания он и пытался к чему-нибудь прикоснуться, если его рука и тянулась к куску хлеба, пальцы сжимались в кулак прежде, чем достигнуть цели, и безвольно опускались на стол.

Я сидела, являя собой воплощенное терпение, и пыталась отвлечь хозяина от поглотивших его размышлений, но он рассердился, вскочил и поинтересовался, почему я не даю ему принимать пищу в удобное для него время, и сказал, что в следующий раз я могу не ждать, просто оставить поднос и уйти. Произнеся эти слова, он вышел из дома, медленно побрел по садовой дорожке и скрылся за воротами.

Потянулись тревожные часы, снова наступил вечер. Я засиделась допоздна и долго не могла уснуть. Он вернулся после полуночи и вместо того, чтобы лечь спать, закрылся в комнате внизу. Я напрягала слух, ворочалась, наконец оделась и сошла вниз. Лежать, терзая свой мозг сотней пустых опасений, было невыносимо.

Я различала шаги мистера Хитклифа, беспокойно мерившего пол, и глубокие вздохи, похожие на стоны. До меня доносились отдельные слова, однако разобрать я смогла лишь имя Кэтрин в сочетании с безумными выражениями нежности или страдания, причем говорил он так, будто обращается к присутствующему там человеку: негромко и серьезно, вырывая слова из глубины души. Мне не хватило смелости войти прямо к нему, но хотелось отвлечь его от наваждения, поэтому я подошла к кухонному очагу, поворошила и принялась сгребать угли. Это заставило хозяина появиться скорее, чем я ожидала. Он тут же распахнул дверь и позвал:

– Нелли, поди сюда! Уже утро? Мне нужен свет.

– Уже четыре, – ответила я. – Если понадобится свеча, чтобы забрать ее наверх – можете зажечь от очага.

– Нет, наверх я не хочу, – возразил он. – Заходи, разожги мне огонь и сделай все, что нужно по хозяйству.

– Сначала раздую угли, иначе и нести нечего, – ответила я, беря стул и мехи.

Тем временем он бродил туда-сюда в состоянии, близком к помешательству, и тяжелые вздохи сменяли друг друга так часто, что между ними он вряд ли успевал дышать.

– Когда рассветет, я пошлю за Грином, – сказал он, – хочу прояснить кое-какие юридические вопросы, пока в состоянии этим заниматься. Завещания я так и не составил и не знаю, что делать со своим имуществом. Вот бы оно вообще исчезло с лица земли!

– Не надо так говорить, мистер Хитклиф, – вмешалась я. – Составлять завещание вам рановато: сначала нужно загладить совершенные вами несправедливости! Вот уж не думала, что у вас сдадут нервы, однако это произошло, причем почти исключительно по вашей вине. То, как вы провели последние три дня, свалило бы с ног и титана. Поешьте немного и отдохните. Взгляните на себя в зеркало и увидите, что вам необходимо и то, и другое. Щеки у вас запали, глаза налились кровью как у человека, умирающего от голода и слепнущего от недостатка сна.

– Я не виноват, что не могу ни есть, ни спать, – ответил он. – Уверяю тебя, это происходит не по моей воле. Я сделаю и то, и другое, как только смогу. С тем же успехом ты можешь требовать от человека, что барахтается в воде, чтобы он отдыхал на расстоянии вытянутой руки от берега! Сначала нужно доплыть и уже тогда отдыхать. Ладно, забудь про мистера Грина. Что же до моих злодеяний, то я в них ничуть не раскаиваюсь, ведь никакой несправедливости я не совершал. Я очень счастлив, и в то же время мне чего-то не хватает. Душа моя в своем блаженстве убивает тело, но не удовлетворяет собственные нужды.

– Счастливы, хозяин? – вскричала я. – Странное это счастье! Если пообещаете выслушать меня без гнева, я предложу совет, который мог бы сделать вас счастливее.

– Что за совет? – заинтересовался он. – Давай!

– Сами знаете, мистер Хитклиф, – начала я, – с тринадцати лет вы вели эгоистичный, неподобающий доброму христианину образ жизни и, вероятно, ни разу не открывали Библию. Вы позабыли, о чем там говорится, и теперь так просто и не вспомните. Не послать ли нам за священником любой конфессии, чтобы он объяснил вам, насколько далеко вы отступили от ее заветов и насколько вы теперь непригодны для рая, если не изменитесь на пороге смерти?