Целый месяц я наслаждался приятной погодой на побережье, и мне посчастливилось очутиться в обществе самого очаровательного создания – я считал ее настоящей богиней, пока она не обращала на меня внимание. Я не говорил о любви вслух, однако бросал такие взгляды, что и дураку ясно – я по уши влюблен. Наконец она все поняла и стала отвечать мне нежнейшими взглядами. Как же я поступил? Стыдно признаться, но я забился в свою раковину, словно улитка, и с каждым разом глядел все холоднее и отстраненнее, пока невинная бедняжка не усомнилась в собственных чувствах и не убедила маменьку покинуть курорт, охваченная смятением из-за допущенной ошибки.

Благодаря этому странному повороту в своем расположении я и приобрел репутацию расчетливого эгоиста – видит Бог, совсем незаслуженную.

Я уселся у края камина и попытался заполнить неловкую паузу, погладив кормящую суку, которая покинула щенков и подкрадывалась к моим икрам, словно голодная волчица: белые клыки обнажены, на пол капает слюна. Моя ласка спровоцировала протяжное гортанное рычание.

– Не троньте, – проворчал Хитклиф с легавой в унисон и пнул ее для острастки. – Собака рабочая, к нежностям не приучена. – Он стремительно подошел к боковой двери и вновь позвал слугу: – Джозеф!

Тот невнятно забубнил из глубины подвала, но на зов не поспешил. Хозяин сам к нему спустился, оставив меня наедине с задиристой сукой и парой кудлатых пастушьих собак зловещего вида, ревниво следивших за каждым моим движением. Не желая нарваться на клыки, я сидел тихо, и тут мне пришло в голову: псы едва ли поймут оскорбления негласные! На свою беду, я принялся им подмигивать, строить гримасы и внезапно весьма преуспел – бандерша разъярилась и прыгнула ко мне на колени. Я отбросил ее назад, поспешно отгородился столом и тем самым взбудоражил всю стаю: из укромных лежбищ выскочило с полдюжины четвероногих исчадий ада всевозможных размеров и мастей и ринулось в центр комнаты. Предчувствуя, что мои ноги вот-вот станут объектом нападения, я отогнал кочергой самых нахрапистых и вынужденно воззвал к помощи домочадцев.

Мистер Хитклиф со слугой поднимались по ступенькам с досадным спокойствием: не думаю, что они двигались хоть чуточку быстрее, чем обычно, пусть перед очагом и разразилась нешуточная буря. К счастью, обитательница кухни проявила большую расторопность: на нас налетела дородная тетка с подоткнутым подолом, голыми руками и пылающим лицом, размахивая сковородой и костеря собак на чем свет стоит, в результате чего буря чудесным образом улеглась. Грудь женщины вздымалась, словно море после шторма, и тут появился хозяин.

– Какого черта происходит? – воскликнул он, смерив меня взглядом, который я едва выдержал после столь негостеприимного обращения.

– И в самом деле, какого черта?! – проворчал я. – Ваши зверюги ничуть не лучше, чем стадо одержимых свиней! Все равно что оставить гостя наедине с выводком тигров!

– Собаки не полезут к тому, кто сидит тихо, – заметил он, ставя передо мной бутылку и возвращая на место сдвинутый стол. – Они и должны проявлять бдительность. Выпьете бокал вина?

– Нет, спасибо.

– Не покусали?

– Случись такое, псина долго носила бы мою отметину!

Лицо Хитклифа расплылось в улыбке.

– Полно, мистер Локвуд, успокойтесь. Присядьте, выпейте вина. В моем доме гости – большая редкость, поэтому ни я, ни собаки особо не знаем, как их принимать. Ваше здоровье, сэр!

Я поклонился и поддержал тост, начиная понимать, что глупо дуться на дурные повадки шавок, к тому же не хотелось давать этому субъекту повода надо мной потешаться, раз уж он настроился на веселый лад. Вероятно, исходя из благоразумного соображения, что хорошего арендатора обижать не стоит, Хитклиф отступил от привычной манеры речи – поменьше личных местоимений и вспомогательных глаголов – и заговорил на тему, которая, по его мнению, могла быть мне интересна: о преимуществах и недостатках моего нынешнего местообитания. Он выглядел весьма разумным, и на прощание я обещался нанести еще один визит – завтра же. Ему явно не по душе пережить мое вторжение дважды, но я все равно приду. Просто невероятно, насколько общительным я ощущаю себя рядом с ним!

Глава II

Вчерашний день выдался туманным и зябким. Я едва не решился провести его в кабинете у камина вместо того, чтобы тащиться на «Грозовой перевал» по слякоти среди вересковых пустошей. И все же, отобедав (примечание: обедать приходится между двенадцатью и часом дня, поскольку экономка, почтенная дама, которая прилагается к дому, не может или не желает внять моим просьбам и подавать обед к пяти часам пополудни), поднявшись по лестнице с этим праздным намерением и войдя в комнату, я увидел стоявшую на карачках служанку в окружении щеток и ведерок для угля – негодница тушила пламя пригоршнями золы, поднимая адскую пылищу. Зрелище заставило меня отпрянуть; я схватил шляпу и, прогулявшись четыре мили, добрался до садовых ворот Хитклифа как раз вовремя, чтобы избежать первых пушистых хлопьев начинающейся метели.

Землю сковал мороз, стылый воздух заставил меня дрожать с головы до ног. Поскольку отодвинуть цепь я бы не смог, то просто перемахнул через калитку, взбежал по мощеной дорожке, обрамленной разросшимися кустами крыжовника, и тщетно стучался, пока не заныли костяшки и не подняли лай собаки.

«Окаянные обитатели! – мысленно воскликнул я. – За свое скаредное негостеприимство вы заслуживаете вечного одиночества вдали от рода человеческого! Я-то хотя бы не запираю двери дома средь бела дня. Да гори все огнем – я войду!» Преисполнившись решимости, я схватился за щеколду и яростно ее затряс. Из круглого оконца сарая высунулась кислая физиономия Джозефа.

– Чего надо? – заорал он. – Хозяин в загоне для овец. Хотите с ним поговорить – обойдите вокруг житницы.

– Неужели дома никого, кто открыл бы дверь? – громко прокричал я в ответ.

– Есть хозяйка, и она не откроет, хоть до ночи ломитесь.

– Почему? Джозеф, разве ты не можешь ей сказать, кто я?

– Ну уж нет! Сами разбирайтесь, – пробормотала голова, исчезая.

Повалил густой снег. Я схватился за ручку, и тут с заднего двора вышел молодой человек без верхней одежды, с вилами на плече. Он велел следовать за ним и, пройдя через прачечную и мощеную площадку с сараем для угля, насосом и голубятней, мы наконец очутились в том большом, теплом, прекрасном помещении, где меня принимали в прошлый раз. В очаге приятно пылал огромный костер, сложенный из угля, торфа и дров; возле стола, накрытого для сытной вечерней трапезы, я с удовольствием увидел «хозяйку», о чьем существовании прежде не догадывался. Я поклонился и подождал в надежде, что она предложит мне сесть. Она молчала, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на меня.

– Суровая погода! – воскликнул я. – Боюсь, миссис Хитклиф, на двери остались отметины – ваши слуги не спешили отворять, и пришлось изрядно потрудиться, чтобы меня услышали.

Она и рта не раскрыла. Я уставился на нее – она уставилась в ответ и смотрела холодным, равнодушным взглядом, крайне конфузным и неприятным.

– Сядьте, – угрюмо бросил молодой человек. – Он скоро придет.

Я подчинился, хмыкнул и позвал негодяйку Юнону, которая при второй встрече соизволила дернуть кончиком хвоста в доказательство того, что мы знакомы.

– Красивая собака! – сделал я второй заход. – Намерены ли вы расстаться с малышами, мадам?

– Щенки не мои, – огрызнулась любезная хозяйка, способная дать фору самому Хитклифу.

– Ах, так ваши любимицы вон там? – продолжил я, кивнув на подстилку в углу, где вроде бы лежали кошки.

– Странный выбор для любимиц! – презрительно заметила она.

К несчастью, я принял за кошек мертвых кроликов. Я смущенно хмыкнул и придвинулся к очагу, повторив свое наблюдение о ненастной погоде.

– Напрасно из дому вышли, – проговорила она, поднимаясь с кресла, и сняла с каминной полки две раскрашенные банки.

Прежде она сидела вдали от света, теперь же я наконец разглядел и фигуру, и лицо. Стройная, почти девочка – восхитительно сложена, с самым изумительным личиком, какое мне доводилось видеть: черты мелкие, очень правильные; белокурые или скорее золотистые локоны свободно падают на нежную шейку; и глаза, гляди они приветливее, были бы совершенно неотразимы. К счастью для моего влюбчивого сердца, единственное чувство, которое они выражали, колебалось где-то между презрением и отчаянием, несколько противоестественным для столь юных лет. Банки стояли почти вне ее досягаемости, и я дернулся помочь; она напустилась на меня, словно скряга, занятый подсчетом своих сокровищ, к которому сунулись с непрошеным участием.