– Нелли, я скорее благодарен, чем разгневан, – заметил он, – ведь ты напомнила, как именно я хочу быть похороненным. Пусть меня отнесут на кладбище вечером. Ты с Гэртоном, если угодно, можете меня проводить и обязательно проследите, чтобы могильщик выполнил мои указания насчет двух гробов! Священника не надо, без речей тоже обойдусь… Говорю же, я почти обрел свой рай. Тот, что для всех прочих, мне не нужен.

– Вам не приходило в голову, что если продолжите отказываться от еды и из-за этого умрете, то вас откажутся хоронить на освященной земле? – воскликнула я, пораженная его безбожным равнодушием. – Как вам такое понравится?

– Не посмеют, – отмахнулся он, – в противном случае придется перезахоронить меня тайком, иначе вы собственноручно убедитесь, что со смертью ничего не заканчивается!

Заслышав, что другие домашние проснулись, он удалился в свое логово, и я вздохнула с облегчением. После полудня, когда Джозеф с Гэртоном ушли работать, он вновь явился на кухню и с безумным видом попросил меня посидеть в доме: ему хотелось, чтобы кто-нибудь с ним побыл. Я отказалась, напрямик заявив, что его странные разговоры и поведение меня пугают, и я не имею ни крепких нервов, ни особого желания составить ему компанию.

– Похоже, ты считаешь меня чуть ли не одержимым, – заметил он со зловещим смешком, – ужасным существом, которому не место в приличном доме. – Обратившись к Кэтрин, что была здесь же и спряталась за меня при его приближении, он добавил полунасмешливо: – А ты пойдешь, цыпа? Не бойся, не обижу. Для тебя я теперь хуже дьявола! Ну и ладно, у меня есть та, что не побрезгует моим обществом! Богом клянусь, она не отступится! Черт побери, это невыносимо даже для моей плоти и крови!

Хозяин больше не искал нашего общества. В сумерках он удалился в свою спальню. Всю ночь напролет и до позднего утра мы слышали, как он стонет и разговаривает сам с собой. Гэртон рвался к нему, и я отправила его за мистером Кеннетом. Когда доктор пришел, я спросила разрешения войти и попробовала открыть дверь, но та оказалась заперта, и Хитклиф велел нам убираться к черту. Ему полегчало и хотелось побыть одному. Доктор удалился ни с чем.

Следующий вечер выдался очень дождливым, лило как из ведра до самого рассвета. На утренней прогулке вокруг дома я приметила, что окно хозяина распахнуто и внутрь льется дождь. Не может он лежать в кровати, подумала я, такой ливень промочил бы его до костей. Наверное, встал или вышел. Не буду мешкать, схожу-ка и проверю!

Открыв дверь вторым ключом, я бросилась раздвигать панели, поскольку спальня была пуста, и заглянула внутрь. Мистер Хитклиф был там – лежал на спине. Глаза его взирали на меня так живо и пронзительно, что я вздрогнула, и еще казалось, что он улыбается. Ни за что не подумала бы, что он мертв, но его лицо и шея вымокли от дождя, с постели капала вода, и лежал он совершенно неподвижно. Створка моталась от ветра туда-сюда, чиркая по руке, покоившейся на подоконнике, и кровь из пореза не сочилась – я дотронулась, и все сомнения отпали: он был мертвый и окоченевший.

Я заперла окно, убрала со лба его черные волосы и попыталась закрыть ему глаза, чтобы по возможности погасить этот жуткий, как будто живой, ликующий взгляд, пока никто другой его не увидел. Веки не опускались, словно насмехаясь над моими усилиями, и им вторили разомкнутые уста и острые белые зубы! Испытав очередной приступ малодушия, я завопила, призывая Джозефа. Старик засуетился, зашумел, но наотрез отказался прикасаться к покойнику.

– Дьявол прибрал его душу! – вскричал он. – Да и тушу пускай забирает, не жалко! Эх, каким злыднем он смотрит! Как скалится смерти в лицо! – И старый грешник тоже осклабился, передразнивая мертвеца.

Я подумала, что он того и гляди пустится в пляс, но Джозеф овладел собой, бухнулся на колени, поднял руки и вознес хвалу Господу, что законный хозяин и отпрыск древнего рода восстановлен в своих правах.

Это ужасное событие меня потрясло, и память моя неизбежно возвращается к тем временам с чувством глубокой грусти. Кто действительно горевал по Хитклифу, так это бедняга Гэртон, натерпевшийся больше всех. Он просидел с трупом всю ночь, горько рыдая: держал его за руку, целовал насмешливое, свирепое лицо, на которое все остальные избегали смотреть, и оплакивал свою утрату с тем сильным отчаянием, что идет от щедрого сердца, пусть даже оно твердое, как закаленная сталь.

Мистер Кеннет так и не смог определить, от какой болезни умер хозяин. Я скрыла, что тот ничего не ел четыре дня, боясь неприятностей, к тому же я убеждена, что мистер Хитклиф воздерживался от еды не по своей воле: это было следствие, а не причина его странного недуга.

Мы его похоронили, к негодованию всей округи, как он того и желал. Опустив гроб в яму, шестеро носильщиков ушли, и мы с Гэртоном остались смотреть, как его засыпают землей. Плачущий юноша нарезал дерна и сам закрыл им свежий холмик: сейчас могила выглядит такой же ровной и зеленой, как и две соседние, и я надеюсь, что ее обитатель спит так же крепко. Но деревенские жители, если вы их расспросите, готовы поклясться на Библии, что ему спокойно не лежится: некоторые видели его возле церкви, и на пустоши, и даже в этом доме. Досужие выдумки, скажете вы, и я соглашусь. Однако старик у кухонного очага утверждает, что после смерти Хитклифа в дождливые ночи видит их обоих в окне его спальни… Со мной тоже случилось кое-что странное примерно с месяц назад. Я шла в усадьбу вечером – очень темным вечером, под раскатами грома, – и прямо возле поворота на перевал встретила маленького мальчика с овцой и двумя ягнятами; он горько плакал, и я решила, что ягнята не слушаются и не желают идти домой.

– В чем дело, малыш? – спросила я.

– Там Хитклиф с женщиной, под скалой, – всхлипнул он, – и я боюсь идти мимо них.

Я ничего не увидела, но ни овцы, ни ребенок туда не шли, и я посоветовала ему спуститься на нижнюю тропинку. Вероятно, он навлек на себя их фантомы, потому что бродил по пустошам в одиночестве, наслушавшись россказней своих родителей и друзей. И все же теперь мне стало неуютно ходить в темноте, и я не люблю оставаться одна в этом мрачном доме: ничего не могу с собой поделать! Я буду только рада, когда они съедут и поселятся в усадьбе.

– Значит, они переезжают? – спросил я.

– Да, – кивнула миссис Дин, – как только поженятся, а это случится на Новый год.

– Кто же поселится здесь?

– За домом присмотрит Джозеф, может, паренька какого возьмет для компании. Жить они будут на кухне, остальное замкнут.

– Чтобы призракам никто не мешал, если они вздумают тут поселиться? – заметил я.

– Нет, мистер Локвуд, – покачала головой Нелли. – Я верю, что мертвые обрели покой, и все же не стоит отзываться о них столь легкомысленно.

Садовая калитка распахнулась – то пришли назад любители прогулок по вересковым пустошам.

– Им-то нечего бояться, – проворчал я, глядя в окно. – Вдвоем они одолеют даже Сатану со всеми его легионами!

Подойдя к каменным плитам у крыльца, влюбленные остановились, чтобы полюбоваться луной – точнее, друг другом в ее свете – и мне вновь отчаянно захотелось удрать. Сунув напоминание о себе в руку миссис Дин и не обращая внимания на упреки в неучтивости, я скрылся через кухню как раз в тот момент, когда они вошли в дом, и тем самым едва не убедил Джозефа в его правоте насчет веселого досуга экономки, если бы не приятное звяканье соверена на полу, благодаря которому он тут же признал во мне добропорядочного джентльмена.

Дорога домой сильно растянулась благодаря тому, что я решил взглянуть на церковь. Подойдя ближе, я убедился, что за семь месяцев моего отсутствия разрушение только усугубилось: многие окна лишились стекол и зияли черными провалами, отдельные плитки выдавались за прямую линию кровли, грозя свалиться совсем под действием грядущих осенних бурь.

Я поискал и вскоре обнаружил на склоне возле пустоши три надгробия: средний камень был серый и наполовину зарос вереском, второй, Эдгара Линтона, сочетался с ним лишь отчасти, поскольку только начал зарастать мхом, а у Хитклифа камень пока стоял голый.