– Миссис Хитклиф, все мы когда-то начинали учиться, спотыкались и падали на пути к знаниям, и, если бы наши учителя не помогали, а глумились над нами, мы и поныне спотыкались бы и падали.

– О, я ничуть не желаю ограничивать его тягу к знаниям, – заверила Кэтрин, – и все же он не имеет права присваивать чужое и выставлять его на посмешище своими нелепыми ошибками и неправильным произношением! С этими книгами у меня связаны дорогие сердцу воспоминания, и я не хочу, чтобы он осквернял своими грубыми устами хоть прозу, хоть поэзию! Кстати, он выбрал мои любимые отрывки, которые я особенно люблю повторять – словно нарочно надо мной издевается!

Гэртон молчал, грудь его судорожно вздымалась: он мучительно страдал от унижения и едва справлялся с гневом. Как истинный джентльмен, я поднялся, желая сгладить неловкую паузу, встал в дверном проеме и сделал вид, что любуюсь пейзажем. Он последовал моему примеру и вышел из комнаты, но вскоре вернулся, неся в руках полдюжины книг, швырнул их на колени Кэтрин и воскликнул:

– Забирай! Не желаю больше ни слышать, ни даже думать про них!

– Мне они тоже не нужны, – ответила Кэтрин. – Теперь они напоминают мне о тебе, и я их ненавижу!

Она открыла самый потрепанный томик и зачитала фрагмент в сбивчивой манере новичка, потом рассмеялась и отбросила его. «Слушайте!» – продолжила она с издевкой и продекламировала в том же духе куплет из старой баллады.

Дальнейших мучений самолюбие Гэртона дожидаться не стало: я услышал, как ее дерзкий язычок получил по заслугам. Юная негодница сделала все, чтобы ранить нежные чувства своего неотесанного кузена, и физическое насилие стало единственным доводом, с помощью которого он смог сравнять счет и отплатить своей обидчице. После он собрал книги и швырнул в огонь. Я прочел на его лице, каких усилий ему стоила эта жертва. Мне показалось, что, пока они горели, Гэртон вспоминал об удовольствии, которое успел получить, думал о торжестве и нескончаемом удовольствии, которого лишился, прервав свои тайные занятия. Пока на его пути не возникла Кэтрин, бедняге вполне хватало дневного труда и грубых животных удовольствий. Стыд перед насмешками и надежда заслужить ее одобрение стали для него первыми стимулами к устремлениям более высоким, но обернулись сплошным разочарованием и привели к прямо противоположному результату.

– Другой пользы от них скотина вроде тебя и не получит! – вскричала Кэтрин, облизывая разбитую губу и с негодованием глядя в пламя.

– Лучше придержи язык! – свирепо рявкнул он.

От волнения он больше ничего не смог сказать и поспешно бросился к выходу. Я посторонился, но не успел он перешагнуть порог, как мистер Хитклиф его окликнул и положил руку ему на плечо.

– Что случилось, мой милый?

– Ничего! – буркнул он и удалился, чтобы насладиться своим горем и гневом в одиночестве.

Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.

– Было бы странно самому расстроить собственные планы, – пробормотал он, не зная, что я стою позади. – Но когда я ищу в Гэртоне сходство с его отцом, я каждый раз вижу сходство с ней! Какого черта он так на нее похож?! Это почти невыносимо!

Он опустил взгляд и угрюмо вошел в дом. На лице его появилось беспокойное, тревожное выражение, которого я прежде не замечал, да и похудел он изрядно. Невестка, завидев его в окно, немедленно убралась на кухню, и я остался один.

– Рад видеть, что вы вновь на ногах, мистер Локвуд, – сказал он в ответ на мое приветствие, – отчасти из эгоистических побуждений: не думаю, что в этой глуши быстро найду вам замену. Я не раз удивлялся, что привело вас сюда.

– Боюсь, сэр, пустая блажь, – ответил я, – и она же гонит меня прочь. На следующей неделе я отправляюсь в Лондон и хочу предупредить, что не намерен продлевать аренду «Долины дроздов» после истечения года. Полагаю, я больше не буду там жить.

– Оно и понятно, наверное, устали жить затворником? Если надеетесь не заплатить за жилье лишь потому, что съезжаете, то напрасно: я всегда взыскиваю, что мне причитается.

– Я пришел вовсе не для этого! – воскликнул я с досадой и вытащил из кармана чековую книжку. – Если угодно, я рассчитаюсь с вами прямо сейчас.

– Нет-нет, – невозмутимо откликнулся он, – вы оставили достаточно, чтобы покрыть свои долги, если не вернетесь. Я вовсе не спешу. Присядьте и пообедайте с нами – гостю, которого видишь в последний раз, здесь рады. Кэтрин, иди накрывай! Где же ты?

Кэтрин вернулась с подносом, неся ножи и вилки.

– Поешьте с Джозефом, – вполголоса произнес Хитклиф, – и оставайтесь на кухне, пока он не уйдет.

Она подчинилась его указаниям беспрекословно: наверное, у нее не возникало соблазна их нарушить. Живя среди клоунов и мизантропов, она, видимо, просто не смогла оценить по достоинству человека классом повыше, когда у нее появилась такая возможность.

Трапеза выдалась преунылой: с одной стороны сидел мрачный и замкнутый мистер Хитклиф, с другой – насупленный и молчаливый Гэртон, поэтому я быстро откланялся. Мне хотелось выйти через заднюю дверь, чтобы напоследок взглянуть на Кэтрин и позлить старину Джозефа, но хозяин приказал Гэртону привести мою лошадь и лично проводил меня до дверей, поэтому ничего не вышло.

«Как тягостна жизнь в этом доме! – размышлял я, пока ехал по дороге. – Какой волшебной – нет, какой романтичной сказкой могла бы стать жизнь миссис Линтон Хитклиф, если бы между нами возникла сердечная привязанность, как того хотела ее добрая няня, и мы вместе нырнули бы в волнующую атмосферу города!»

Глава XXXII

1802 год. В сентябре мой друг с севера пригласил меня в свои охотничьи угодья на вересковых пустошах, и я неожиданно очутился в пятнадцати милях от Гиммертона. Пока конюх на постоялом дворе поил моих лошадей из ведра, мимо проехала телега со свежескошенным, очень зеленым овсом, и он заметил:

– Глядите-ка, из Гиммертона повез! Там урожай собирают недели на три позже, чем в округе.

– Гиммертон? – мечтательно переспросил я, успев позабыть почти все подробности своего проживания в его окрестностях. – Ах да, помню эту деревушку. Далеко туда ехать?

– Миль четырнадцать по горам, по плохой дороге, – ответил он.

Меня охватил внезапный порыв наведаться в «Долину дроздов». Было едва за полдень, и я подумал, что с тем же успехом могу провести ночь под собственным кровом, а не в гостинице. Кроме того, я мог бы уладить все вопросы с моим арендодателем и избавить себя от необходимости приезжать в эти края еще раз. Немного отдохнув, я велел слуге разузнать точный путь до деревни, и, изрядно утомив лошадей, мы преодолели это расстояние часа за три.

Там я слугу и оставил, сам же поехал по долине в одиночку. Серая церковь казалась еще более серой, безлюдный погост – еще безлюднее. Среди могил пощипывали травку овцы, забредшие с пустошей. Стояла приятная, теплая погода – даже слишком теплая для поездок, однако жара не помешала мне любоваться дивными пейзажами; если бы я очутился здесь ближе к августу, то наверняка не удержался бы от соблазна провести в уединении целый месяц. Зимой нет ничего более унылого, а летом – ничего более восхитительного, чем эти горные долины и обрывы, поросшие вереском.

Я добрался до усадьбы перед закатом и постучал, но домочадцы удалились в задние комнаты, насколько я догадался по тонкой, голубой струйке дыма из кухонной трубы, и не слышали. Я заехал во двор. Под навесом крыльца сидела с вязаньем девочка лет девяти-десяти, а на ступеньках устроилась старуха, неторопливо курившая трубку.

– Миссис Дин дома? – осведомился я.

– Нет ее, – ответила старуха, – она здесь больше не живет, ищите ее на перевале.

– Значит, теперь вы за экономку? – продолжил я.

– Ну да, смотрю за домом.

– Я – мистер Локвуд, хозяин. Найдутся у вас комнаты, где меня можно устроить? Я хочу здесь переночевать.

– Хозяин! – вскричала она в изумлении. – Кто ж знал, что вы нагрянете? Надо было предупредить! Где же я вас устрою? Тут и сыро, и не прибрано!