– Это не я первая. Не я! – заплакала Кэйти навзрыд. – Я и не думала, что люблю его, пока…
– Люблю?! – презрительно передразнила я. – Люблю! Просто неслыханно! С тем же успехом я могла бы говорить о любви к мельнику, что приезжает к нам раз в год купить зерно. И правда, как не полюбить! В общей сложности вы видели Линтона два раза по паре часов! Вот возьму ваши детские писульки и отнесу в библиотеку: посмотрим, что скажет отец насчет такой любви.
Она бросилась к своим драгоценным письмам, но я подняла их над головой, и тогда Кэйти принялась меня умолять, чтобы я их сожгла, лишь бы не показывать отцу. Поскольку мне скорее хотелось посмеяться над ней, чем отругать (я увидела в них невинное девичье кокетство), в конце концов я согласилась и спросила:
– Если соглашусь их сжечь, вы дадите слово больше не посылать и не принимать ни письма, ни книги (насколько я поняла, вы отправляли ему книги), ни локоны, ни кольца, ни игрушки?
– Игрушек мы не посылаем! – с достоинством возразила Кэтрин.
– Договорились, барышня? – повторила я. – Если не пообещаете, пойду к отцу.
– Обещаю, Эллен! – вскричала она, хватая меня за платье. – О, брось же их в огонь, брось!
Едва я начала расчищать кочергой место под них в камине, жертва показалась ей чрезмерной. Она взмолилась пощадить хотя бы пару писем.
– Всего одно или два, Эллен, на память о Линтоне!
Я развязала платок, начала бросать их в огонь, и пламя взметнулось вверх.
– Одно я себе оставлю, жестокая ты негодница! – завопила она, суя руку в огонь, и вытащила полуобгоревшие листки.
– Прекрасно, мне будет что показать папе! – ответила я, стряхнув остатки в платок, и вновь направилась к двери.
Кэйти бросила обгоревшие бумажки в пламя и жестом велела мне докончить начатое, что я и сделала, потом помешала золу и накрыла слоем углей, она же молча, с чувством глубокой обиды удалилась к себе. Я спустилась и уведомила хозяина, что недомогание барышни почти прошло, но я решила, что лучше ей прилечь. От обеда она отказалась, зато к чаю вышла – бледная, глаза красные, внешне сама покорность. На следующее утро я ответила на письмо запиской, нацарапав: «Мистер Хитклиф, больше не посылайте писем мисс Линтон – она их не примет». С тех пор мальчик стал приходить с пустыми карманами.
Глава XXII
Лето подошло к концу, наступила осень. Михайлов день миновал, однако урожай в том году был поздний, и несколько полей еще не убрали. Мистер Линтон с дочерью часто гуляли среди жнецов и во время уборки последних снопов оставались до темноты. Вечера стояли холодные и сырые, хозяин подхватил сильную простуду, которая прочно обосновалась у него в легких и вынудила просидеть взаперти всю зиму.
Бедняжка Кэйти, напуганная неожиданной развязкой маленького романтического приключения, заметно погрустнела и поскучнела, и мистер Линтон настоял, чтобы она меньше читала и больше занималась физическими упражнениями. Ей не хватало общества отца, и я старалась его замещать, как могла – замена неравноценная, ведь мне удавалось выкроить для прогулок всего пару-тройку часов от своих бесчисленных ежедневных обязанностей, и моя компания явно была для нее гораздо менее желанной.
В один из октябрьских или ноябрьских деньков – студеный и промозглый, когда заросли травы и тропинки усыпаны пожухлой листвой и холодные голубые небеса наполовину скрыты темно-серыми тучами, что бегут с запада и предвещают обильные дожди, – я попросила барышню отказаться от прогулки, поскольку чуяла непогоду. Она настояла на своем, и я неохотно укуталась в плащ, взяла зонт, чтобы сопровождать ее до нижней части парка, где она обычно прохаживалась, когда бывала в минорном настроении – такое случалось, если у мистера Эдгара наступало ухудшение самочувствия. Хотя сам он никогда не жаловался, мы обе об этом догадывались по его чрезмерной молчаливости и унынию на лице. И часто я краем глаза замечала, как Кэйти украдкой вытирает щеку. Я огляделась в поисках того, что могло бы ее отвлечь. С одной стороны дороги высился крутой склон, поросший орешником и чахлыми дубками, чьи корни наполовину торчали из земли: для деревьев почва была слишком сыпучая, и из-за сильных ветров некоторые росли почти горизонтально. Летом мисс Кэтрин с восторгом взбиралась на их стволы и сидела в ветвях, качаясь в двадцати футах над землей, и я, радуясь ее ловкости и детской беззаботности, все же считала нужным браниться всякий раз, когда ловила ее за этим занятием, но так, чтобы она знала: спускаться особой необходимости нет. С обеда до чая она нежилась в качаемой ветерком древесной колыбели – знай себе распевает старые песенки, из тех, что пела я, или наблюдает за своими собратьями-птицами, как те кормят птенцов и учат их летать, или лежит с закрытыми глазами то ли в полураздумье, то ли в полудреме такая счастливая, что и не описать словами.
– Поглядите, мисс! – воскликнула я, указывая на укромный закуток под корнями скрюченного дерева. – Зима еще не наступила! Там для вас цветочек – последний из колокольчиков, что в июле покрывали эти склоны сиреневой дымкой. Может, подниметесь и сорвете, чтобы показать папе?
Кэйти долго смотрела на одинокий цветок, дрожащий от ветра в укрытии, и наконец ответила:
– Нет, Эллен, я его не трону, пусть растет. Грустный у него вид, правда?
– Да, – согласилась я, – он такой же тощий и вялый, как вы. Щечки у вас бледные, давайте возьмемся за руки и пробежимся. Вы так ослабели, мисс, что я без труда смогу за вами угнаться.
– Нет, – повторила она и побрела дальше, время от времени задумчиво останавливаясь над кусочком мха, пучком пожухлой травы или грибом с оранжевой шляпкой среди кучи бурой листвы, то и дело поднося руку к лицу.
– Кэтрин, почему вы плачете, милая? – спросила я, приблизившись и положив руку ей на плечо. – Не стоит плакать из-за папиной простуды, радуйтесь, что у него нет чего похуже.
Она уже не сдерживала слез и задыхалась от рыданий.
– Ах, будет и похуже! Как мне жить, когда вы с папой меня покинете и я останусь одна-одинешенька? Не могу забыть твоих слов, Эллен, так и звучат в голове. Как изменится жизнь, каким тоскливым станет мир, когда вы с папой умрете!
– Никто не знает, вдруг вы умрете раньше нас, – ответила я. – Ожидать худшего не стоит. Будем надеяться, что впереди у нас всех еще много-много лет: хозяин молод, и я еще крепкая – мне всего сорок пять. Моя мать дожила до восьмидесяти лет и не унывала до последнего! Даже если мистер Линтон доживет только до шестидесяти, это и то больше, чем вам сейчас, мисс! Разве не глупо оплакивать беду за двадцать лет до того, как она случится?
– Тетя Изабелла была младше папы, – заметила она, глядя на меня с робкой надеждой на дальнейшее утешение.
– У тети Изабеллы не было ни вас, ни меня, чтобы за ней ухаживать, – ответила я. – Ей жилось вовсе не так счастливо, как хозяину: ей было незачем жить! Вам нужно лишь заботиться об отце хорошенько, подбадривать его своим примером и ни в коем случае не расстраивать – помните об этом, Кэйти! Скрывать не стану: вы можете его убить, если вздумаете своевольничать и питать вздорную, мнимую привязанность к сыну человека, готового с радостью загнать его в могилу, и если покажете, как огорчены из-за разлуки, которую он счел для вас полезной.
– Я боюсь лишь одного – болезни папы, – призналась моя спутница. – По сравнению с папой все остальное для меня неважно. И покуда я в здравом уме, я никогда-никогда не сделаю и не скажу ничего, что могло бы его огорчить. Я люблю его больше, чем себя, Эллен, и вот почему я это знаю: каждый вечер я молюсь, чтобы его пережить. Пусть лучше буду несчастна я без него, чем он без меня!
– Отлично сказано, – кивнула я. – Нужно теперь это доказать делом. Когда отец поправится, помните про свои решения, принятые в час страха!
Беседуя, мы приблизились к калитке, выходившей на дорогу, и моя барышня, вновь воспрянув на солнышке, полезла на стену, чтобы сорвать несколько ягод шиповника, алевших на ветвях кустов, что росли на обочине: снизу уже все обобрали, а вверху могли достать лишь птицы или же пришлось бы лезть на стену, как сделала Кэйти. Потянувшись за ягодкой, она уронила шляпу. Калитка была заперта, и Кэйти решила спрыгнуть за нею вниз. Я попросила ее поберечься, и она проворно спустилась. Увы, вернуться тем же путем оказалось непросто: кладка – слишком ровная, не уцепишься, а колючие кусты шиповника и ежевики опоры не давали. И я, как дурочка, не приняла этого в расчет, пока не услышала смех и возглас:
