– Папа, мистер Хитклиф был ко мне очень добр, – заметила Кэтрин, ничуть не убежденная, – и не возражал, чтобы мы виделись – он сказал, я могу приходить в его дом, когда захочу, только не надо сообщать тебе, потому что ты с ним поссорился и не простил его за то, что он женился на тете Изабелле. А ты возражаешь! Значит, это ты во всем виноват: он-то хочет, чтобы мы с Линтоном дружили, а ты не хочешь!

Увидев, что она не верит ему на слово насчет дурного нрава ее дядюшки, мой хозяин в общих чертах обрисовал его отношение к Изабелле и подробности того, как к нему перешел «Грозовой перевал». Долго беседовать на эту тему он не мог, потому что до сих пор испытывал все тот же ужас и отвращение к давнему врагу, которые поселились в его сердце после смерти миссис Линтон. «Она бы до сих пор могла быть жива, если бы не он!» – постоянно с горечью думал он, и в его глазах Хитклиф представал убийцей. Доселе мисс Кэйти не сталкивалась ни с какими дурными поступками, кроме собственного легкого непослушания, неуважительного отношения к слугам и вспыльчивости, вызванных юной горячностью и легкомыслием, да и то она раскаивалась в них в тот же день, как совершит. Ее поразила порочность души, способной годами таить злобу и вынашивать месть, и потом сознательно осуществлять свои планы, не испытывая ни малейших угрызений совести. Новый взгляд на человеческую натуру поразил мою барышню в самое сердце, перевернув все ее прежние представления, и мистер Эдгар счел дальнейшие объяснения излишними. Он лишь добавил:

– Теперь ты знаешь, милая, почему я хочу, чтобы ты избегала того дома и его обитателей. Больше про них не думай – возвращайся к старым занятиям и забавам.

Кэтрин поцеловала отца и по своему обыкновению просидела пару часов за уроками, потом погуляла с ним по парку, и весь день прошел своим чередом, но вечером, когда она ушла к себе в комнату и я поднялась, чтобы помочь ей раздеться, то обнаружила ее в слезах – она стояла на коленях возле кровати и плакала.

– Ах, глупышка! Как не стыдно! – воскликнула я. – Будь у вас настоящие печали, постыдились бы тратить слезы на такую ерунду. Не знали вы горя, мисс Кэтрин! Представьте на минутку, что хозяин и я умерли, а вы остались одна-одинешенька: каково бы вам пришлось? Сравните нынешний случай с несчастьем вроде этого и будьте благодарны за друзей, которые у вас есть, вместо того чтобы желать новых.

– Я плачу не из-за себя, Эллен, – возразила она, – мне жаль Линтона. Он рассчитывал увидеть меня завтра и теперь расстроится: будет ждать, а я не приду!

– Вздор! – объявила я. – Неужели вы вообразили, что он думает о вас столько же, сколько вы о нем? Разве у него нет Гэртона? Да из ста человек и один не будет рыдать об утрате родича, которого видел два раза в жизни! Линтон догадается, что произошло, и выбросит вас из головы.

– Могу же я написать ему записку и объяснить, почему не приду? – спросила она, подымаясь с колен. – И послать книги, которые обещала одолжить? Его книги не так хороши, как мои, и ему очень захотелось их почитать, когда я рассказала, какие они интересные. Можно ведь, Эллен?

– Ну уж нет! Ну уж нет! – решительно ответила я. – Тогда он напишет вам, и конца этому не будет. Нет, мисс Кэтрин, знакомство следует оборвать полностью: так велел отец, и я за этим прослежу.

– Как может одна записочка?.. – продолжила она с умоляющим видом.

– Тихо! – перебила я. – Никаких записочек! Ложитесь в постель.

Она бросила на меня вызывающий взгляд – такой дерзкий, что поначалу мне даже целовать ее на ночь расхотелось, я накрыла ее одеялом и сердито захлопнула дверь, но на полпути одумалась, потихоньку вошла – и что же я вижу? Мисс стоит у столика с листочком бумаги и карандашом, который виновато спрятала при виде меня.

– Пишите, Кэтрин, все равно нести послание некому, – сказала я, – и свечку я сейчас потушу.

Я накрыла пламя колпачком, получив при этом шлепок по руке и недовольное восклицание: «Злюка!», и снова вышла, а моя барышня заперлась на щеколду в самом дурном и сварливом настроении. Как выяснилось позже, письмо она написала и передала через разносчика молока, который приходил из деревни. Прошло несколько недель, и Кэйти образумилась, хотя и приобрела загадочную привычку сидеть в уголке в одиночестве, склонившись над книгой, и резко ее закрывать, стоило мне пройти мимо, и между страниц хранить какие-то листочки бумаги. Еще у нее появилось обыкновение спускаться на кухню с утра пораньше и маячить там словно в ожидании чего-то. В библиотеке она выделила себе ящичек в шкафу и возилась в нем часами, а ключик непременно прибирала, когда уходила.

Однажды, когда она изучала содержимое ящичка, я заметила, что место игрушек и безделушек заняли свернутые бумажки. Во мне проснулось любопытство и подозрения, и я решила украдкой взглянуть на ее таинственные сокровища. Вечером, как только они с хозяином поднялись к себе, я без труда отыскала среди ключей от дома тот, что подошел к замку. Открыв ящичек, я высыпала содержимое в фартук и забрала с собой, чтобы спокойно изучить в своей комнате. Хотя я и подозревала неладное, все же немало удивилась, обнаружив оживленную, практически ежедневную переписку с Линтоном Хитклифом – ответы на письма Кэйти. Более ранние послания были нескладными и короткими, однако постепенно они превратились в развернутые любовные письма – глупые, что в таком возрасте вполне естественно, и с отдельными штрихами, к которым явно приложил руку автор более опытный. Иные поразили меня необычайно странным сочетанием пылкости и убожества: начинались они с выражения сильного чувства, а заканчивались тем вычурным, велеречивым слогом, каким школьник мог бы обращаться к выдуманной им самим возлюбленной. Не знаю, радовали они Кэйти или нет, но мне письма показались никчемным хламом. Развернув столько, сколько посчитала необходимым, я завязала их в носовой платок и убрала в другое место, заперев пустой ящик.

Следуя привычке, моя подопечная вскочила рано и наведалась на кухню. Я притаилась у окна в саду и стала наблюдать: пришел за молоком деревенский мальчуган, и, пока наша молочница наполняла его кувшин, юная мисс сунула что-то ему в карман, а другое вытащила. Обойдя вокруг дома, я принялась поджидать гонца, который доблестно сражался, пытаясь оправдать доверие юных корреспондентов, и мы даже разлили молоко, однако мне удалось выхватить письмо, и, пригрозив серьезными последствиями, если он не отправится прямиком домой, я осталась в саду и прочла любовное послание мисс Кэйти. Она писала проще и красноречивее, чем ее кузен, очень мило и глупо. Я покачала головой и в задумчивости пошла обратно в дом. День выдался дождливый, гулять в парке она не могла, поэтому, закончив с утренними уроками, прибегла к утешению, хранившемуся в ящичке. Отец сидел за столом и читал, а я намеренно села подшивать бахрому на шторах, пристально наблюдая за ее поведением. Ни одна птичка, что вернулась к разоренному гнезду, которое оставила полным щебечущих птенцов, не выразила бы своими страдальческими криками и порханием отчаяния более горестного, чем она единственным «Ах!» и изменившимся лицом, еще недавно таким счастливым. Мистер Линтон поднял взгляд.

– Что случилось, милая? Ты не ушиблась? – заботливо спросил он.

Судя по голосу и виду, клад обнаружил не отец.

– Нет, папа, – с трудом выдавила она. – Эллен, Эллен! Идем наверх, мне нехорошо!

Я пришла на зов и помогла ей выйти.

– Ах, Эллен! Ты их нашла! – выпалила Кэйти, бухаясь на колени, едва мы остались одни. – Отдай мне письма, и я никогда-никогда не буду так делать! Только не говори папе. Ты ведь не сказала папе, Эллен? Я вела себя очень плохо, но больше это не повторится!

Напустив строгий вид, я велела ей встать.

– Вот, значит, как, – воскликнула я, – похоже, мисс Кэтрин, вы зашли довольно далеко! Вам должно быть очень стыдно! Целая куча набралась отборного хлама, который вы перебираете на досуге. Почему бы их не издать, чтобы и другие почитали? Как думаете, что скажет хозяин, когда я их перед ним выложу? Не воображайте, что я стану хранить ваши сомнительные секретики! Какой позор! И вы наверняка начали писать подобные глупости первой – Линтону бы это и в голову не пришло!