«Я задержу его минут на пять, – предложил он. – Не возражаете?»

«Да хоть на всю ночь, – ответила я. – И ключ в замок вставьте и засов задвиньте!»

Эрншо успел проделать все это до того, как Хитклиф добрался до парадного входа, потом вернулся, придвинул кресло к моему столику и заглянул мне в глаза, ища сочувствия к жгучей ненависти, которой горел его взор: вид у него, конечно, был убийственный, и одобрения он не дождался, но для начала разговора ему хватило и того, что он приметил.

«У нас с вами, – начал Эрншо, – большой долг перед тем, кто ждет снаружи. Не будь мы трусами, могли бы расквитаться с ним сполна. Вы такая же тряпка, как и ваш брат? Хотите терпеть до конца и даже не попытаетесь ему отплатить?»

«Терпеть я устала и была бы рада возмездию, если оно не падет на меня саму, – ответила я, – однако предательство и насилие как копья, заостренные с обоих концов – ранят тех, кто ими бьет, сильнее, чем их врагов».

«Разве предательство и насилие – не справедливая плата за предательство и насилие?! – вскричал Хиндли. – Миссис Хитклиф, много от вас и не нужно: просто сидите и молчите. Справитесь? Я убежден, что вам доставит не меньше удовольствия, чем мне, наблюдать, как существованию изверга наступит конец. Если его не опередить, то вас он убьет, а меня разорит. Черт бы побрал проклятого злодея! Ломится в дверь так, словно уже здесь хозяин! Пообещайте держать язык за зубами, и не успеют пробить часы (было без трех минут час), как станете свободной женщиной!»

Хиндли вынул из-за пазухи оружие, которое я описывала в письме, и хотел задуть свечу. Я отставила ее подальше и схватила его за руку.

«Молчать я не стану! Не трогайте его, просто не открывайте дверь и сидите тихо!»

«Нет уж! Я принял решение, и исполню его, Богом клянусь! – вскричал этот отчаянный человек. – Сделаю вам одолжение против вашей воли, а Гэртону верну все его права! Можете не тревожиться, прикрывать меня ни к чему – Кэтрин мертва, и если я сейчас перережу себе горло, ни жалеть обо мне, ни стыдиться меня будет некому, так что пора кончать!»

С тем же успехом я могла бы бороться с медведем или урезонивать фанатика. Единственное, что оставалось, – броситься к окну и предупредить предполагаемую жертву об участи, которая ее ждет.

«Поищите приют где-нибудь в другом месте! – крикнула я, с трудом скрывая ликование. – Мистер Эрншо задумал вас пристрелить, если будете ломиться в дом!»

«Лучше открывай, ты… – велел Хитклиф, назвав меня таким изысканным словом, что и повторять не хочу».

«Не стану я вмешиваться! Пусть вас пристрелят, если вам так угодно. Я свой долг выполнила!»

С этими словами я захлопнула окошко и вернулась к огню, поскольку не обладала достаточным лицемерием, чтобы изображать тревогу по поводу грозившей ему опасности. Эрншо клял меня на чем свет стоит, обвинял в том, что я все еще люблю этого негодяя, и обзывал как мог за мою подлость. А я в глубине души думала (кстати, не испытывая ни малейших угрызений совести), какое счастье будет для него, если Хитклиф избавит его от страданий, и какое счастье будет для меня, если удастся отделаться от Хитклифа благодаря Хиндли! Пока я смаковала эти мысли, створка позади меня свалилась на пол от мощного удара, и в проеме возникла гнусная физиономия. Из-за слишком частого переплета внутрь он не пролез бы, и я улыбнулась, радуясь своей мнимой защищенности. Волосы и одежда Хитклифа побелели от снега, и его острые людоедские зубы яростно сверкали в темноте.

«Изабелла, впусти меня или пожалеешь!» – рыкнул он, как выразился бы Джозеф».

«Не могу я допустить убийства, – отвечала я. – Мистер Хиндли поджидает тут с ножом и заряженным пистолетом».

«Открой мне кухню!»

«Хиндли успеет раньше меня, – возразила я, – и что это за любовь у тебя такая, если испугалась снега? Пока светила летняя луна, мы спокойно спали в своих постелях, но стоило подуть зимним ветрам, как ты бросился в укрытие! Хитклиф, будь я на твоем месте, растянулась бы во весь рост на могиле и подохла, как верный пес! Стоит ли тебе вообще жить? Сам внушил мне мысль о том, что Кэтрин – единственная радость в твоей жизни, так что довольно сложно представить, как ты переживешь ее потерю».

«Где он? – вскричал Хиндли, бросаясь к проему. – Если рука пролезет, я в него пальну!»

Боюсь, Эллен, ты сочтешь меня злодейкой, но тебе многое не известно, так что не надо судить. Я ни за что не стала бы помогать убийце или покушаться на его жизнь сама. Конечно, я мечтаю, чтобы мерзавца не стало, поэтому испытала страшное разочарование и ужас, когда распаленный моей колкой речью Хитклиф схватился за пистолет Эрншо и вырвал у него из рук.

Грянул выстрел, и во время отдачи нож впился в запястье своего владельца. Хитклиф с силой его дернул, рассекая плоть, и сунул оружие в карман, даже не вытерев кровь. Затем взял камень, сломал перемычку между створками и запрыгнул в дом. От сильной боли его противник повалился без чувств, заливаясь кровью, которая хлынула из артерии или крупной вены. Негодяй принялся его пинать и топтать, бить головой об пол, удерживая меня другой рукой, чтобы я не побежала за Джозефом. Он явил поистине чудеса выдержки, не прикончив беднягу на месте, потом наконец выдохся и поволок безжизненное тело к скамье. Там он оторвал рукав от одежды Хиндли и грубо перевязал рану, причем во время этой операции плевался и сквернословил не менее энергично, чем когда его пинал. Оказавшись на свободе, я тут же разыскала старого слугу, тот кое-как уловил суть моего сбивчивого рассказа и с сопением ринулся вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

«Что же делать? – запричитал он. – Что делать-то?»

«А вот что, – пророкотал Хитклиф, – твой хозяин совсем сбрендил, и если протянет еще хоть месяц, сдам его в сумасшедший дом! Какого черта тебе вздумалось от меня запираться, беззубый пес? Чего ты стоишь и мямлишь? Слушай, я не собираюсь с ним возиться! Вымой тут все и поосторожнее со свечой – проспиртовался он насквозь!»

«Вы что же, его убили? – воскликнул Джозеф, в ужасе всплескивая руками и тараща глаза. – Где это видано?! Да пребудет душа…»

Хитклиф толкнул его к луже, заставив пасть на колени, и швырнул ему полотенце, но старик и не подумал вытирать кровь – сложил руки и принялся молиться, рассмешив меня своими выспренными фразочками. Я была в том состоянии, когда тебя не шокирует ничего: в самом деле, я вела себя столь же безрассудно, как преступник, разгуливающий у подножья виселицы.

«Про тебя-то я и забыл, – спохватился тиран. – Занятие это как раз для женщины, а не для старика. Ну-ка, иди сюда! Сговорилась с Хиндли против меня, гадюка? Вот и убирай за ним!»

Он встряхнул меня так, что зубы лязгнули, и швырнул на пол к Джозефу, который монотонно дочитал молитву и встал, пообещав немедленно отправиться в усадьбу: мистер Линтон – мировой судья, мол, и помри у него хоть пятьдесят жен, должен разобраться в этом деле. Старик упорно стоял на своем, и Хитклиф счел целесообразным выслушать мой отчет о случившемся; пока я неохотно рассказывала, он нависал надо мной, клокоча от злобы. Понадобилось немало усилий, чтобы разубедить Джозефа в виновности Хитклифа, особенно учитывая мои сбивчивые ответы. Мистер Эрншо вскоре подал признаки жизни, Джозеф поспешно поднес ему стаканчик, и хозяин очнулся. Хитклиф воспользовался моментом и обвинил беднягу, что тот допился до беспамятства, заявил, что больше подобного не потерпит, и велел ему отправляться в постель. К моей радости, тут он нас и покинул, Хиндли же растянулся на полу возле очага. Я ушла к себе, поражаясь, как легко мне удалось отделаться.

Сегодня утром я спустилась за полчаса до полудня, и мистер Эрншо сидел возле огня совершенно больной, а его злой гений, почти такой же исхудавший и похожий на привидение, стоял, облокотившись на камин. Судя по всему, садиться за стол они не собирались, я прождала до тех пор, пока все не остыло, и приступила к трапезе одна. Ничто не мешало мне поесть с аппетитом, и я испытывала чувство глубокого удовлетворения и даже превосходства, бросая мимолетные взгляды на моих молчаливых компаньонов и радуясь тому, что совесть у меня чиста. Покончив с едой, я позволила себе необычайную вольность: приблизилась к огню, обошла вокруг кресла Эрншо и опустилась на колени в уголке рядом.