– Милая барышня! – воскликнула я. – И с места не сойду, и ничего не стану слушать, пока вы не снимете с себя мокрую одежду и не переоденетесь в сухое, и уж точно ни в какой Гиммертон вы сегодня не поедете, так что запрягать лошадей ни к чему!
– Еще как поеду, – заявила Изабелла, – хоть пешком пойду, а вот против приличной одежды я не возражаю. И – ах, смотри, как потекло по шее! От огня кровь бежит быстрее.
Она не дала мне прикоснуться к ней, пока я не исполнила все указания и не велела кучеру подготовиться, а горничной упаковать необходимые вещи. Лишь тогда она разрешила перевязать рану и помочь ей переодеться.
– Теперь, Эллен, – проговорила она, когда я закончила и усадила ее в мягкое кресло у огня с чашкой чая, – присядь-ка напротив и убери подальше ребенка бедной Кэтрин – я не желаю его видеть! Не подумай, что я не жалею Кэтрин, потому что повела себя глупо, когда вошла; я тоже горько ее оплакивала, ведь у меня было на то больше причин, чем у всех остальных! Мы не успели помириться, как ты помнишь, и я себе этого никогда не прощу! Но я не собираюсь сочувствовать ему – грубой скотине! – несмотря ни на что. Дай-ка кочергу! Последнее, что мне от него осталось. – Она стащила с пальца золотой ободок и швырнула на пол. – Я его расплющу! – воскликнула она, ударяя по украшению с детской злобой. – И сожгу! – Она бросила изуродованное кольцо в угли. – Вот тебе! Если притащит меня назад, пусть покупает новое! С него станется нагрянуть за мной, чтобы позлить Эдгара. Остаться не посмею – вдруг эта мысль взбредет в его дурную голову! К тому же Эдгар так и не оттаял, верно? Я не обращусь к нему за помощью, чтобы не доставлять ему еще больших неприятностей. Необходимость вынудила меня искать приюта здесь, но если бы я не узнала, что брат у себя, то прошла бы в кухню, умыла лицо, согрелась, попросила принести, что мне надо, и снова ушла подальше от моего проклятого – от нечистого духа во плоти! Ах, он был в такой ярости! Поймал – убил бы! Жаль, что Эрншо сильно уступает ему в силе – мне не пришлось бы бежать, если бы Хиндли мог с ним разделаться!
– Не говорите так быстро, мисс! – перебила я. – Не то сползет платок, и порез вновь закровит. Пейте свой чай, переводите дыхание и хватит смеяться: в этом доме смех неуместен, тем более в вашем положении.
– Поспорить трудно, – согласилась она. – Послушай только этого младенца! Он орет непрерывно – вели кому-нибудь забрать его на часок, дольше я все равно не останусь.
Я позвонила в колокольчик и передала дитя на попечение служанки, потом поинтересовалась, что заставило мисс Изабеллу покинуть «Грозовой перевал» в столь неподобающем виде и куда она направляется, если уж отказывается остаться с нами.
– Я должна бы и хотела бы остаться, чтобы подбодрить Эдгара и позаботиться о ребенке, к тому же усадьба – мой дом. Но говорю тебе, он мне не позволит! Думаешь, муж станет смотреть, как я добрею и радуюсь жизни? Думаешь, смирится, что мы живем без лишних тревог, и не станет отравлять наш покой?
Знаешь, я с удовольствием убедилась, что он питает ко мне отвращение, причем такое сильное, что не желает меня ни видеть, ни слышать! Стоит мне войти в комнату, и лицо его непроизвольно застывает в гримасе ненависти – отчасти из-за того, что он знает: мне есть за что его ненавидеть, отчасти из-за давней неприязни. И та достаточно сильна, чтобы я могла с уверенностью сказать: муж не станет гоняться за мной по всей Англии, если мне удастся сбежать, – значит, я должна поскорее уехать как можно дальше. Я избавилась от первоначального желания дать ему убить меня – пусть лучше себя убьет! Он окончательно погасил мою любовь, и мне теперь легко, и все же я помню, как сильно его любила, и даже могла бы полюбить вновь, если бы только не… Нет, нет! Даже если бы он не мог на меня надышаться, дьявольская сущность все равно бы себя проявила. Кэтрин обладала удивительно извращенным вкусом, раз так его ценила, ведь она прекрасно его знала. Чудовище! Вот бы он исчез с лица земли и из моей памяти!
– Тише, тише! Все-таки он человек, – заметила я. – Будьте милосерднее – есть люди и похуже!
– Хитклиф – не человек! – возразила Изабелла. – И не имеет права на мое милосердие. Я отдала ему свое сердце, он же его растоптал и швырнул обратно! Эллен, люди чувствуют сердцем, а раз мое он убил, я не чувствую к нему ничего – и не почувствую, хотя бы он до самой смерти рыдал по Кэтрин кровавыми слезами! Нет, правда, правда не почувствую!
Изабелла расплакалась, утерла слезы и взяла себя в руки.
– Ты спросила, что же наконец побудило меня к бегству? Я была вынуждена бежать, ведь мне удалось его ужасно разозлить, что обычно ему несвойственно. Выдергивать нервы раскаленными щипцами требует гораздо больше хладнокровия, чем ударить по голове. Он так завелся, что позабыл о дьявольском благоразумии, которым хвастал, и скатился до кровавого насилия. Я с удовлетворением обнаружила, что могу вывести его из себя: чувство удовольствия разбудило мой инстинкт самосохранения, и я вырвалась на волю! Если когда-нибудь вновь попаду ему в руки, пусть мстит – ради Бога!
Вчера, знаешь ли, мистер Эрншо должен был идти на похороны. Для этого он постарался не пить – насколько возможно, то есть не лег спать в шесть утра в полном беспамятстве и не поднялся в полдень пьяным. Соответственно, встал он совершенно разбитым и подавленным – в церковь ему хотелось идти не больше, чем на танцы, так что он уселся у огня и стал накачиваться джином или бренди.
Хитклиф – меня бросает в дрожь при одном его упоминании! – с прошлой субботы был в доме редким гостем. Даже не знаю, то ли ангелы его кормили, то ли дьяволы, но он не садился с нами за стол почти неделю. Возвращался на рассвете и сразу уходил к себе в комнату, запирался – можно подумать, кто-нибудь из нас мечтал о его компании! – и молился как ретивый фанатик, только взывал он не к божеству, а к бесчувственному праху, и Господа путал со своим черным отцом! Закончив сии драгоценные молитвы (твердил он их до хрипоты, пока слова не начнут застревать в горле), он вновь уходил прямиком в усадьбу! Удивляюсь, что Эдгар не послал за констеблем и не заключил его под стражу! Как бы я ни горевала по Кэтрин, временная передышка от унизительного гнета казалась мне настоящим праздником.
Я достаточно воспряла духом, чтобы выслушивать вечные нотации Джозефа без слез и не шмыгать по дому торопливо, словно испуганный воришка. Ты скажешь, что плакать из-за того, что говорит Джозеф, не стоит, но они с Гэртоном – преотвратная компания. Лучше уж сидеть с Хиндли и выслушивать пьяные бредни, чем с «маленьким хозяином» и его верным слугой, этим противным стариком! Когда Хитклиф дома, я вынуждена удаляться на кухню и коротать время в их обществе или мерзнуть в пустых сырых комнатах; когда его нет, я ставлю себе в углу возле очага столик, стул и не обращаю внимания, чем занят мистер Эрншо, а он не вмешивается в мои дела. Он теперь поспокойнее, если его не трогать, уже не такой буйный, скорее угрюмый и унылый. Джозеф уверен, что хозяин стал другим человеком: якобы Господь коснулся его сердца, и теперь он спасен «из огня». Признаки благоприятной перемены меня озадачивают, однако это не мое дело.
Вчера я допоздна засиделась в своем углу за старыми книгами. Подниматься в комнату жутко не хотелось: за окном бушевала метель, и мысли мои постоянно возвращались на погост к свежей могиле. Стоило оторвать взгляд от страницы, как передо мной вставала печальная картина. Хиндли сидел напротив, подперев голову рукой, и, вероятно размышлял о том же. Напившись вдрызг, он отставил бутылку и просидел совершенно молча и неподвижно часа два или три. В доме не раздавалось ни звука, лишь ветер выл и бился в окна, потрескивали угли и стучали щипцы, которыми я изредка снимала нагар. Вероятно, Гэртон с Джозефом давно спали. Мне было очень, очень грустно, и за чтением я то и дело вздыхала – такое чувство, что из мира навеки исчезла вся радость!
Наконец тоскливую тишину нарушил стук щеколды на кухне: Хитклиф покинул свой пост раньше обычного – видимо, из-за внезапно нагрянувшей бури. Задняя дверь была заперта, и он решил зайти с другого входа. Я вскочила, невольно вскрикнув, и Эрншо, который сидел, тупо глядя на дверь, обернулся ко мне.
