Хитклиф в мою сторону даже не глянул, и я принялась рассматривать его почти столь же смело, словно он высечен из камня. Чело, прежде казавшееся мне очень мужественным, а теперь дьявольским, заволокло тучами, убийственные глаза василиска погасли от бессонницы, хотя, может, и от слез, поскольку ресницы были мокрыми, губы распрощались с жестокой усмешкой и застыли в беспредельной печали. Будь на месте Хитклифа кто-нибудь другой, я непременно склонила бы голову перед лицом такого горя. Хотя оскорблять поверженного врага подло, в данном же случае я ликовала и не упустила шанса метнуть дротик: лишь при виде его слабости я смогла ощутить, как приятно отплатить злом за зло.
– Фи, мисс! – перебила я. – Можно подумать, вы даже не открывали Библию! Если Господь покарал ваших врагов, этого вполне достаточно. Добавлять им страданий – подло и самонадеянно!
– В целом я с тобой согласна, Эллен, – продолжила Изабелла, – но разве я смогу порадоваться несчастью Хитклифа, если не приложу к нему руку? Лучше бы он страдал меньше и знал, что причина тому – я! Ах, я стольким ему обязана! Я могла бы простить его при одном условии: если бы он отдал око за око, зуб за зуб, страдание за страдание – пусть бы оказался в моей шкуре! Поскольку он первым меня обидел, пусть просит пощады, и тогда – вот тогда бы, Эллен, я могла бы проявить капельку великодушия. Впрочем, в моем случае сатисфакция совершенно немыслима, поэтому и простить я не могу. Хиндли захотел воды, я подала ему стакан и спросила, как он.
«Не настолько плохо, как хотелось бы, – признался он, – кроме руки каждый дюйм тела болит так, словно я дрался с легионом бесов!»
«Оно и неудивительно, – откликнулась я. – Кэтрин хвастала, что лишь она хранит вас от физической расправы: то есть кое-кто не может причинить вам вреда, поскольку боится ее обидеть. Хорошо хоть, что людям не свойственно вставать из могилы, иначе прошлой ночью мы стали бы свидетелями отвратительного зрелища! У вас небось вся грудь и плечи в синяках и порезах?»
«Не знаю, не видел, – ответил Эрншо. – Неужели он посмел меня ударить, когда я лежал бездыханный?»
«Он вас топтал и пинал, бил об землю, – прошептала я. – Да у него буквально слюна с клыков капала – того и гляди вцепится в горло, он ведь человек лишь наполовину. И даже меньше, а в остальном – чистый дьявол!»
Эрншо поднял взгляд на лицо нашего общего врага, который не замечал ничего вокруг, поглощенный своими страданиями: чем дольше Хитклиф стоял, тем яснее в чертах его проступала чернота замыслов.
«О, если бы напоследок Бог дал мне сил, чтобы его придушить, я отправился бы в ад с радостью!» – лихорадочно простонал Эрншо, тщетно пытаясь подняться и плюхаясь обратно в кресло.
«Хватит, что он убил одного из вас, – заметила я. – В усадьбе всем известно, что ваша сестра была бы сейчас жива, если бы не мистер Хитклиф. Раз уж на то пошло, любовь его хуже ненависти. Когда я вспоминаю, как счастливо мы жили – как счастливо жилось Кэтрин, пока он не вернулся – я готова проклясть тот день!»
Наверное, Хитклифа больше поразила справедливость сказанного, чем настрой говорившего. Из глаз его посыпались слезы, он задышал часто и прерывисто. Я посмотрела на него в упор и презрительно рассмеялась. В нахмуренном взоре вспыхнул адский огонь, однако бес, обычно глядевший сквозь окна его души, настолько помутнел и ослаб, что я вновь не удержалась от смешка.
«Ступай вон с глаз моих», – велел скорбящий.
Мне едва удалось разобрать слова, так тихо он их произнес.
«Прошу прощения, – откликнулась я, – но я тоже любила Кэйти. Ее брату требуется уход, который я готова обеспечить в память о ней. Теперь, когда она мертва, я вижу ее в Хиндли – у него те же глаза, и если бы вы не пытались их выбить, не раскрасили бы черным и красным, и ее…»
«Убирайся, идиотка несчастная, иначе измолочу тебя до смерти!» – вскричал он, сделав движение, которое заставило меня вскочить.
«Если бы бедняжка Кэтрин вам доверилась, – продолжила я, готовая сорваться с места, – и приняла нелепое, презренное, ущербное имя миссис Хитклиф, то вскоре являла бы собой столь же печальную картину! Она не стала бы сносить всякие гнусности молча, а высказала бы свое отвращение и ненависть в полный голос!»
Добраться до меня мешала спинка скамьи и сидевший на ней Эрншо, поэтому Хитклиф не стал и пытаться, схватил со стола кухонный нож и метнул мне в голову. Лезвие вошло под ухом и прервало меня на полуслове, однако я его вытащила, отскочила к двери и выпалила другую фразу в надежде, что та вонзится глубже, чем его снаряд. Оглянувшись напоследок, я увидела, как муж яростно рванул ко мне, угодил в объятия Эрншо, и оба повалились в камин. Пробегая через кухню, я крикнула Джозефу, чтобы тот поспешил на выручку своему хозяину, в дверях налетела на Гэртона, который вешал на спинке стула свежий выводок щенков, сшибла мальчишку с ног и, радуясь, словно душа, вырвавшаяся из чистилища, помчалась вприпрыжку вниз по склону – сначала по крутой петлистой дороге, потом напрямик через пустошь, прыгая по кочкам и увязая в болотцах, я поторапливала сама себя и ориентировалась, как на свет маяка, на огни в окнах усадьбы. Я скорее согласилась бы навеки угодить в преисподнюю, чем провести еще хоть ночь под крышей «Грозового перевала».
Изабелла умолкла и выпила чаю, затем велела мне помочь ей надеть капор и закутаться в теплую шаль, глухая ко всем моим уговорам отдохнуть еще часок, встала на стул и поцеловала сначала портреты Эдгара и Кэтрин, затем меня и спустилась к карете в сопровождении Фэнни, которая повизгивала от радости при виде любимой хозяйки. Она уехала навсегда, но вскоре между ней и моим хозяином завязалась регулярная переписка. Полагаю, Изабелла поселилась на юге, возле Лондона, где через несколько месяцев после побега и родила сына. Назвали его Линтоном, и с самого начала, по ее словам, он рос болезненным, раздражительным ребенком.
Мистер Хитклиф, повстречав меня однажды в деревне, спросил, где она живет. Я отказалась говорить. Он заметил, что это не имеет значения, лишь бы ей не вздумалось вернуться к брату. Хотя я с ним не откровенничала, он узнал через других слуг и о ее местожительстве, и о существовании ребенка. И все же докучать беглянке Хитклиф не стал – видимо, сказывалось отвращение к ней. При встрече он часто расспрашивал меня про младенца, а узнав его имя, мрачно усмехнулся и заметил:
– Им угодно, чтобы я и его возненавидел?
– Вряд ли им угодно, чтобы вы вообще о нем знали.
– Я заберу его, когда захочу. Пусть даже не сомневаются!
К счастью, мать Линтона умерла прежде, чем такое время настало – лет тринадцать спустя после смерти Кэтрин, когда Линтону было двенадцать или чуть больше.
На следующий день после неожиданного прихода Изабеллы у меня не выдалось возможности поговорить с хозяином: разговоров он избегал и был совершенно не в настроении. Когда он наконец меня выслушал, то с радостью воспринял известие о том, что сестра бросила мужа, которого он ненавидел всем сердцем, несмотря на прирожденную мягкость своей натуры. Питаемое им к Хитклифу отвращение было столь велико и глубоко, что он вообще перестал ходить туда, где мог его повстречать или о нем услышать. Из-за горя и этого обстоятельства мистер Линтон сделался полным затворником: сложил с себя полномочия мирового судьи, не посещал церковь, избегал показываться в деревне и проводил в уединении большую часть жизни, ограничиваясь парком и своими угодьями, и лишь иногда бродил в одиночку по пустошам и навещал могилу жены, в основном по вечерам или рано утром, пока нет других путников. Будучи человеком добродетельным, горевал он не слишком долго и не молился, чтобы душа Кэтрин его преследовала. Время принесло смирение и печаль более сладкую, чем радость. Он вспоминал о жене с пылкой, нежной страстью и надеждой на встречу в лучшем мире, ничуть не сомневаясь, что туда она и попала.
Земное утешение и привязанности у него тоже имелись. Несколько дней, как я уже говорила, хозяин не обращал ни малейшего внимания на жалкую замену покойной, однако эта холодность растаяла быстро, как снег в апреле, и прежде, чем малютка пролепетала хоть словечко или сделала хоть шажок, она прочно воцарилась в его сердце. Ребенка окрестили Кэтрин, но отец никогда не называл ее полным именем, как и не использовал короткое имя применительно к ее матери: вероятно, из-за того, что так делал Хитклиф. Девочка для всех была Кэйти – чтобы отличать от матери и в то же время о ней напоминать, и Линтон любил ее скорее как дочь покойной жены, нежели продолжение самого себя.
