– Мистер Хитклиф, вы говорите, как безумец, – сказала я. – И ваша жена наверняка убеждена, что вы сошли с ума, именно поэтому и терпела вас до сих пор, но раз вы говорите, что ей можно уйти, то она не преминет воспользоваться разрешением. Вы же не настолько им очарованы, мэм, чтобы оставаться здесь по собственной воле?

– Осторожно, Эллен! – ответила Изабелла, гневно сверкая глазами; судя по всему, супругу волне удалось вызвать ее отвращение. – Не верь ни единому его слову! Он лживый изверг – чудовище, а не человек! Он и раньше говорил, что мне можно уйти, и я попыталась, однако повторить попытку не рискну! Пообещай, Эллен, не передавать моему брату или Кэтрин ни слова из этого позорного разговора. Как бы он ни притворялся, главное для него – довести Эдгара: он говорит, что женился на мне специально, чтобы получить над ним власть, но не получит ее – я скорее умру! Я надеюсь и молюсь, чтобы он забылся в своем дьявольском благоразумии и убил меня! Я мечтаю лишь о том, чтобы умереть или увидеть мертвым его!

– На сегодня хватит! – заявил Хитклиф. – Нелли, запомни эти слова на случай, если тебя вызовут в суд. И хорошенько посмотри на ее лицо: еще немного, и она будет мне под стать. Нет, Изабелла, ты за себя не отвечаешь и нуждаешься в опеке. И я, как твой законный покровитель, должен оставить тебя на своем попечении, как бы это меня ни тяготило. Иди наверх, я хочу кое-что сказать Эллен Дин наедине. Не туда – говорю же, иди наверх! Лестница там, детка!

Он схватил ее и вышвырнул из комнаты, бормоча под нос:

– Мне не жаль! Не жаль! Чем больше извиваются черви, тем сильнее меня тянет выпустить им кишки наружу! Словно зубы прорезаются – чем сильнее душевная боль, тем энергичнее я скрежещу зубами.

– Вы хоть понимаете, что значит слово «жалость»? – спросила я, спешно хватая капор. – Вам доводилось ее испытывать хоть раз в жизни?

– Оставь капор в покое! – велел он, заметив мое намерение уйти. – Обождешь. Иди сюда, Нелли, я должен либо убедить, либо принудить тебя помочь мне увидеться с Кэтрин, причем немедленно. Клянусь, я не замышляю ничего дурного: я вовсе не желаю беспокоить, выводить из терпения или оскорблять мистера Линтона; я всего лишь желаю услышать от нее самой, как она себя чувствует и почему заболела, и спросить, не могу ли что-нибудь для нее сделать. Прошлой ночью я провел возле усадьбы шесть часов и сегодня снова туда вернусь, и буду каждую ночь бродить по окрестностям, и каждый день тоже, пока не выдастся возможность попасть внутрь. Если повстречаю Эдгара Линтона, без раздумий собью его с ног и врежу ему так, чтобы лежал спокойно, пока я не уйду. Если на меня набросятся слуги, пригрожу им пистолетами. Не лучше ли предотвратить мою встречу и с ними, и с их хозяином? Тебе это вполне по силам. Впустишь меня по-тихому, как только она останется одна, и посторожишь, пока я не уйду, и совесть твоя может быть спокойна: ты предотвратишь беду.

Мне претило играть в доме хозяина столь вероломную роль, к тому же нарушать покой миссис Линтон ради его удовлетворения было бы жестоко и эгоистично.

– Ее ранят даже самые обычные происшествия, – сказала я. – Она вся на нервах и не вынесет такого сюрприза, уверяю вас. Не настаивайте, сэр, иначе мне придется уведомить о вашем плане хозяина, и он примет необходимые меры, чтобы обезопасить свой дом и его обитателей от любых нежелательных вторжений!

– В таком случае я тоже приму меры, женщина! – воскликнул Хитклиф. – Запру тебя, и останешься на «Грозовом перевале» до утра. Глупо утверждать, что Кэтрин не перенесет встречи со мной, а что касается сюрпризов, то их я как раз и пытаюсь избежать: ты должна ее подготовить и спросить, можно ли мне прийти. Говоришь, Кэтрин ни разу не произнесла моего имени, и при ней обо мне совсем не упоминают? С кем же ей обо мне говорить, если в доме я – запретная тема? Она считает, все вы шпионите по указке ее мужа. Ничуть не сомневаюсь, что среди вас она как в аду! По ее молчанию я вполне догадываюсь, что она чувствует. Говоришь, Кэтрин часто тревожится и выглядит взволнованной – разве это доказательство спокойствия? Говоришь, рассудок ее пошатнулся? Черт возьми, как же иначе, если ей среди вас ужасно одиноко? Да еще это жалкое ничтожество заботится о ней из чувства долга и гуманности – из жалости и милости! С тем же успехом он мог бы посадить дуб в цветочный горшок и ожидать, что тот буйно разрастется, как и воображать, что может вернуть ей здоровье в бесплодной почве его забот! Давай решим сразу: ты останешься здесь, а я прорвусь к Кэтрин через Линтона и его лакеев, или ты будешь мне другом, как прежде, и сделаешь, что я прошу? Решайся! Незачем мне медлить, если ты упорствуешь в своем злобном упрямстве.

И вот, мистер Локвуд, я спорила и возмущалась, раз пятьдесят отказывалась наотрез, но в итоге он вынудил меня согласиться. Я обязалась передать письмо хозяйке и, если она согласится, обещала сообщить ему о следующей отлучке Линтона, когда он сможет прийти и проникнуть в дом самостоятельно: меня там не будет, как и прочих слуг. Правильно я поступила или нет? Боюсь, что неправильно, хотя и разумно. Я думала тем самым предотвратить еще одну бурную сцену и полагала, что эта встреча встряхнет Кэтрин, вызвав благоприятный кризис в течении ее душевного недуга, а еще мне вспомнилась суровая отповедь мистера Эдгара, отругавшего меня за небылицы, и я постаралась прогнать все тревоги, убедив себя, что ни о каком злоупотреблении доверием здесь и речи нет. Тем не менее обратная дорога вышла куда печальнее, чем путь на перевал, и я преодолела множество сомнений, прежде чем заставила себя вложить записку в руку миссис Линтон.

Кеннет уже внизу, я спущусь к нему и расскажу, насколько вам полегчало. История моя канительная, как говорится, – хватит скоротать не одно утро.

* * *

Канительная? Скорее муторная, размышлял я, пока добрая женщина спускалась, чтобы принять доктора, и не вполне того толка, что могла бы меня развлечь. Но что поделаешь! Я экстрагирую полезные лекарства из горьких трав миссис Дин, и в первую очередь мне надо остерегаться очарования, таящегося в прекрасных глазах Кэтрин Хитклиф. В любопытном же положении я окажусь, если отдам сердце сей юной особе, а дочь окажется копией матери.

Глава XV

Позади еще неделя, и теперь я гораздо ближе к выздоровлению и к весне! Я выслушал всю историю своего соседа – в несколько приемов и урывками, потому что экономка то и дело вынужденно отвлекалась на более важные занятия. Продолжу ее словами, чуточку сократив. В целом она весьма достойная рассказчица, и мне вряд ли удалось бы улучшить ее слог.

* * *

– Вечером, – сообщила миссис Дин, – то есть сразу после моего визита на перевал, я почуяла, точно узрела своими глазами: мистер Хитклиф где-то рядом; поэтому выходить за порог не рискнула: письмо так и лежало в кармане, а мне больше не хотелось выслушивать угрозы и назойливые просьбы. Я решила дождаться, когда хозяин отлучится из дома, поскольку не знала, как Кэтрин отреагирует. В результате я проносила его в кармане целых три дня. Четвертый выпал на воскресенье, семья отправилась в церковь, и я наконец решилась доставить письмо. Со мной на хозяйстве оставался слуга; обычно во время службы у нас принято запирать двери, но в тот день погода выдалась теплая и приятная, и я распахнула их настежь. Выполняя данное мистеру Хитклифу обещание, я сказала своему напарнику, что хозяйка желает апельсинов, и отправила его в деревню, велев пообещать в лавке, что заплатим мы завтра. Он ушел, и я поднялась наверх.

Миссис Линтон, как обычно, сидела у открытого окна, в свободном белом платье и с легкой шалью на плечах. За время болезни ее длинные густые волосы пришлось сильно укоротить, и теперь она носила их распущенными, даже не накручивая, ведь локоны вились сами. Внешне она разительно изменилась, как я и говорила Хитклифу, в минуты покоя в ее облике проступала неземная красота. Огонь в глазах погас, сменившись мечтательной и меланхоличной нежностью, словно Кэтрин больше не видела окружающих предметов и смотрела куда-то вдаль, за пределы этого мира. Бледность лица и особое выражение, вызванное душевным недугом, лишь усугубляли трогательное участие, которое она возбуждала в окружающих, и вполне явно для меня и, наверное, для любого, кто ее видел, опровергали более осязаемые доказательства выздоровления, ставя на нее печать обреченности.