– Если ты принесла что-нибудь для Изабеллы (а так наверняка и есть, Нелли), можешь ей отдать. Не нужно делать из этого тайну – у нас нет секретов друг от друга.

– Ничего у меня нет, – ответила я, решив сразу сказать правду. – Мой хозяин велел передать сестре, что в настоящее время ей не следует ждать от него ни письма, ни визита. Он желает вам счастья и прощает за причиненное огорчение, однако полагает, что отныне наши дома должны прекратить всякое общение, поскольку ничего хорошего из этого не выйдет.

Миссис Хитклиф чуть вздрогнула и вернулась на свое место у окна. Ее муж встал у очага, возле меня, и начал расспрашивать про Кэтрин. Я рассказала о ее недуге столько, сколько сочла нужным, но он вытянул из меня большую часть фактов, касающихся его причины. Я заслуженно винила Кэтрин за то, что обрекла себя на болезнь, и под конец выразила надежду, что он последует примеру мистера Линтона и впредь перестанет вмешиваться в его семейные дела, будь то к добру или к худу.

– Миссис Линтон сейчас только поправляется, – заметила я, – прежней ей уже не стать, зато жизнь ее спасена; и если она вам действительно дорога, то вы не станете попадаться ей на пути – нет, вы уедете навсегда; и, чтобы вы не питали напрасные сожаления, я вас заверю, что Кэтрин Линтон отличается от вашей старой подруги Кэтрин Эрншо столь же разительно, как эта молодая леди отличается от меня. Внешность ее сильно изменилась, характер претерпел еще большие изменения, поэтому человеку, вынужденному в силу необходимости оставаться ее спутником жизни, в дальнейшем придется поддерживать свою привязанность лишь воспоминаниями о том, какой она когда-то была, соображениями гуманности и чувством долга.

– Вполне возможно, – заметил Хитклиф, сохраняя спокойствие с видимым усилием, – вполне возможно, что твоему хозяину ничего не остается, кроме как прибегнуть к соображениям гуманности и чувству долга. Но неужели ты воображаешь, что я оставлю Кэтрин на произвол его долга и гуманности?! Разве можно сравнивать мои чувства к Кэтрин с его?! Прежде чем уйти, пообещай, что устроишь мне с ней встречу – согласишься ты или откажешься помогать, я все равно увижусь с Кэтрин! Каков твой ответ, Нелли?

– Послушайте, мистер Хитклиф, – взмолилась я, – не приходите ни в коем случае! Еще одна перепалка между вами и хозяином ее добьет!

– С твоей помощью этого можно избежать, – продолжил уговаривать он, – а если возникнет опасность подобного события… Если он станет причиной еще больших неприятностей в ее жизни – что ж, я готов пойти на крайние меры! Хотелось бы мне добиться от тебя искренности и узнать, сильно ли пострадает Кэтрин от его утраты – лишь этот страх меня и останавливает. И вот тебе различие между нашими чувствами: будь он на моем месте, а я на его, пускай я и ненавижу его так, что жить тошно, я бы никогда не поднял на него руку. Не хочешь – не верь! Я никогда не лишил бы Кэтрин общения с ним, покуда оно ей желанно. Как только ее привязанность ослабела бы, я вырвал бы ему сердце и пил его кровь! Но до тех пор – если ты не веришь, значит, совсем меня не знаешь – до тех пор я скорее бы умер, чем коснулся хоть волоса на его голове!

– И все же, – перебила я, – вы не преминете разрушить всякую надежду на полное исцеление, навязываясь миссис Линтон сейчас, когда она вас почти позабыла, и вновь вовлекая ее в сумятицу раздоров и страданий!

– Неужели ты думаешь, что она меня почти забыла? – воскликнул Хитклиф. – Эх, Нелли, ты ведь знаешь, что нет! Ты знаешь, как и я, что на одну мысль о Линтоне у нее приходится тысяча мыслей обо мне! Подобная идея возникала у меня в самый несчастливый период моей жизни – прошлым летом она преследовала меня по возвращении в наши края, но лишь слово Кэтрин способно заставить меня поверить в эту ужасную идею! Тогда обратится в ничто и Линтон, и Хиндли, и все мои мечты. Двух слов хватит, чтобы описать мое будущее – смерть и ад – после ее смерти мое существование превратилось бы в ад. И все же я был глупцом, когда вообразил, что она ценит привязанность Эдгара Линтона больше, чем мою. Да возлюби он Кэтрин всем своим тщедушным существом – и за восемьдесят лет не смог бы дать ей больше, чем я за один день! И у Кэтрин сердце столь же глубоко, как и мое: легче уместить море в след от копыта лошади, чем ограничить ее чувства привязанностью к нему! Что за чушь! Едва ли он для нее дороже собаки или коня. Ему не дано любить как мне – разве она может полюбить в нем то, чего нет и в помине?

– Кэтрин с Эдгаром привязаны друг к другу, как и всякие любящие супруги! – внезапно оживилась Изабелла. – Никто не имеет права говорить такое о моем брате у него за спиной! Я этого не потерплю!

– Твой любящий братец и к тебе весьма привязан, не так ли? – насмешливо заметил Хитклиф. – Он отправил тебя в свободное плаванье по жизни с удивительной легкостью.

– Брат просто не знает, как я страдаю! – запальчиво воскликнула Изабелла. – Этим я с ним не делилась.

– Значит, делилась чем-то другим. Ты ему писала?

– Сообщить о замужестве, ты сам видел записку.

– И больше ничего?

– Нет.

– Юная леди явно грустит из-за смены обстановки, – отметила я. – Похоже, кое-кому не хватает любви, и я догадываюсь, чьи чувства охладели, но лучше промолчу.

– Насколько догадываюсь я, речь идет о ее чувствах, – заявил Хитклиф. – совсем распустилась! Быстро же ей надоело меня ублажать – даже не пытается. Ты не поверишь, уже наутро после свадьбы она со слезами запросилась домой. Впрочем, Изабелла прекрасно приживется в этом доме, если перестанет привередничать, а я прослежу, чтобы жена не позорила мое имя, болтаясь по окрестностям.

– Что ж, сэр, – отвечала я, – надеюсь, вы примете в расчет, что миссис Хитклиф привыкла к уходу и заботе, ведь ее растили как единственную дочь, которой всякий готов услужить. Вы должны позволить ей завести горничную, чтобы та за ней ухаживала, и вы должны обращаться с ней по-доброму. Как бы вы ни относились к мистеру Эдгару, вы не вправе сомневаться, что она способна на сильную привязанность, иначе не бросила бы красивый и уютный дом, друзей и близких ради жизни с вами в глуши.

– Она их бросила, поддавшись заблуждению, – перебил Хитклиф, – вообразила меня героем рыцарского романа и решила, что я стану потакать всем ее капризам. Я даже не рискну назвать ее разумным существом, поскольку она упорно продолжала верить в свои вымышленные представления обо мне и изображать из себя невесть что! Но постепенно ей вроде бы удалось узнать меня настоящего: я больше не наблюдаю глупых улыбочек и кривлянья, которые так раздражали меня вначале, и абсурдного нежелания понять, что я говорил правду, когда высказал все, что думаю о ее безрассудной страсти и о ней самой. Изабелле пришлось приложить титанические усилия, чтобы понять: я ее не люблю. Одно время мне даже казалось, что все тщетно! Впрочем, урок усвоен недостаточно хорошо: сегодня утром она объявила, что мне удалось заставить ее ненавидеть меня! Поистине, гераклов труд! Если это и в самом деле так, у меня есть повод для радости. Могу ли я доверять твоему утверждению, дорогая? Ты уверена, что ненавидишь меня? Если оставлю тебя на полдня одну, не придешь ко мне вновь, вздыхая и ластясь? Полагаю, ей хочется, чтобы при посторонних я изображал нежного супруга: правда ранит ее самолюбие. Мне все равно, кто узнает, что страсть вспыхнула лишь с одной стороны: я никогда ей не лгал. Изабелла не может обвинить меня в проявлении хоть капли лживой нежности! Первое, что я сделал, покидая с ней усадьбу, – повесил ее собачонку, и когда она взмолилась ее пощадить, я высказал желание повесить всех, кто ей дорог, за исключением одного существа. Вероятно, она ошибочно решила, что речь идет о ней самой. Моя жестокость ее ничуть не отвратила – полагаю, ей свойственно упоение жестокостью, если только жестокость не обращена на нее! Так вот, разве это не верх абсурда – да что там, подлинного идиотизма! – вообразить, что я могу полюбить такую жалкую, угодливую, подленькую сучку? Передай своему хозяину, Нелли, что я в жизни не встречал подобного ничтожества! Она позорит даже такое имя, как Линтон! Как бы далеко я ни заходил в своих экспериментах, проверяя, что она способна вытерпеть, порой даже моя изобретательность иссякала, я шел на попятный, и она постыдно продолжала передо мной лебезить. Также передай, чтобы успокоить его братское и судейское сердце, что я держусь исключительно в рамках закона. До сего времени я избегал давать ей малейший повод для развода, более того, сама она вряд ли этого хочет. Если же пожелает уйти, пусть идет: неприятности от ее присутствия перевешивают удовольствие, которое я получаю, мучая ее.