– Поужинаю в другой комнате, – решила я. – Есть у вас гостиная?
– Гостиная! – насмешливо откликнулся Джозеф. – Гостиная! Нет, гостиных у нас не заведено. Коли наша компания не по душе, есть хозяин; коли не нравится хозяин, есть мы.
– Тогда пойду наверх, – ответила я. – Покажи, где спальня.
Я поставила тарелку на поднос, налила себе молока. С громким ворчанием слуга пошел вперед, показывая дорогу: мы поднялись на чердак, он принялся открывать двери в разные закутки и заглядывать внутрь.
– Вот вам и комната, – наконец произнес он, откидывая скрипучую доску на петлях. – Сгодится, чтобы каши поесть. В углу мешок зерна, вон там, довольно чистый, но коли боитесь запачкать свои шелковые наряды, так постелите платок.
«Комната» оказалась чуланом, насквозь пропахшим солодом и зерном, заваленным мешками с тем и другим, посередине – широкое свободное пространство.
– Где же здесь ложиться? – сердито воскликнула я. – Я хочу увидеть свою спальню.
– Спа-альню! – передразнил Джозеф. – Спальня тут одна, да и та моя!
Он указал на второй закуток, отличавшийся от первого лишь отсутствием мешков и большой низенькой кроватью без полога, застеленной сине-фиолетовым лоскутным одеялом.
– Твоя комната мне ни к чему! Полагаю, мистер Хитклиф не обитает в верхней части дома?
– Ах, так вам комнату мистера Хитклифа подавай? – вскричал он, словно сделав удивительное открытие. – Что же вы сразу не сказали? Тогда не пришлось бы мне ходить туда-сюда, ведь ее-то вам и не увидеть – он держит ее на запоре и никого туда не пущает!
– Славный у вас дом, Джозеф, – не удержалась я, – и жильцы приятные. Похоже, все безумие мира сгустилось в моем мозгу в тот день, когда я решила связать с ними свою судьбу! Впрочем, сейчас это неважно – в доме есть и другие комнаты. Бога ради, поспеши и дай мне устроиться хоть где-нибудь!
На мою мольбу он не ответил, лишь потрусил вниз по деревянным ступеням и встал возле комнаты, которая, судя по заминке на пороге и превосходному качеству мебели, была самой лучшей в доме. На полу лежал ковер – хороший, но настолько запыленный, что рисунка не разобрать, обои над камином клочьями отставали от стен, красивая дубовая кровать с роскошным багровым балдахином из дорогой и современной материи несла на себе следы небрежного обращения: сорванные с колец шторы свисали фестонами, с одной стороны поддерживавший их железный прут согнулся дугой, из-за чего драпировка спускалась до пола. Кресла тоже пострадали, причем многие изрядно, на стенных панелях виднелись глубокие вмятины. Я пыталась собраться с духом и войти, как вдруг мой дурак-провожатый объявил: «Хозяйская спальня». К тому времени ужин остыл, аппетит у меня пропал, терпение лопнуло. Я велела немедленно предоставить мне пристанище и средства для отдыха.
– Да где я их возьму, черт побери?! – воскликнул религиозный старец. – Господи, спаси-сохрани! Куда же еще отвести эту избалованную, докучливую тупицу? Мы обошли все чертовы комнаты, кроме гэртоновой спальни. Нет здесь больше ни единой норы, где улечься!
Я так рассердилась, что швырнула поднос со всем содержимым на пол, уселась прямо на ступеньку, закрыла лицо руками и зарыдала.
– Эй! Эй! – вскричал Джозеф. – Вот молодец, мисс Кэйти! Вот молодец! Как только хозяин споткнется о разбитые черепки, мы сразу кое-что услышим – мы сразу узнаем, что и как. Никчемная дурочка! По-хорошему, не видать бы вам никакой еды до самого Рождества, раз со злости швыряете под ноги драгоценные дары Божьи! Я не сильно ошибусь, коли скажу: недолго вам казать свой норов. Думаете, Хитклиф потерпит такие закидоны? Жаль, он вас сейчас не видит. Ох, жаль!
И Джозеф отправился в свое логово, продолжая ругаться. Свечу он унес, и я осталась в темноте. Поразмыслив, я увидела всю глупость своего поступка, поняла необходимость проглотить гордость, задушить в себе гнев и приложить все усилия, чтобы устранить последствия. Нежданная помощь пришла от Хвата, в котором я наконец признала сынишку нашего Проныры – я помнила его еще щенком, родился он в усадьбе, потом отец подарил его мистеру Хиндли. Пес тоже меня узнал: прижался своим носом к моему в знак приветствия, потом принялся пожирать кашу, пока я ползала по ступенькам, собирала разлетевшиеся осколки и стирала носовым платком брызги молока с балясин. Наши труды закончились, и тут в коридоре раздались шаги Эрншо, мой помощник поджал хвост и шарахнулся к стене, я нырнула в ближайший дверной проем. Собаке скрыться не удалось, о чем я догадалась по беготне на лестнице и протяжному жалобному воплю. Мне повезло больше: он проследовал мимо, вошел в свою спальню и захлопнул дверь. Следом поднялся Джозеф с Гэртоном, чтобы уложить его спать. Я нашла приют в комнате Гэртона, и старик при виде меня заявил:
– Вот теперь внизу места хватит и вам, и вашей гордыне. Там пусто, располагайтесь, как угодно, и ждите того, кто всегда третий в столь дурной компании – то есть дьявола!
Я воспользовалась его предложением с радостью, упала в кресло возле камина и тут же принялась клевать носом. Увы, глубокий и сладкий сон закончился слишком быстро. Меня разбудил мистер Хитклиф, который вошел и сразу поинтересовался в типичной для него любезной манере, что я там делаю. Я озвучила причину, почему до сих пор не легла: ключ от нашей комнаты был у него в кармане. Слово «нашей» оскорбило его смертельно. Он заявил, что спальня не моя и не станет таковой никогда, и… Слов его повторять не буду, выходки описывать тоже ни к чему: мистер Хитклиф весьма изобретателен и неустанно стремится вызвать у меня отвращение к себе. Порой мое неимоверное удивление заглушает страх, и все же, уверяю тебя, ни тигр, ни ядовитая змея не способны вызвать во мне столько ужаса, сколько удается ему. Он рассказал о болезни Кэтрин, обвинил во всем моего брата и поклялся вымещать зло на мне, пока не доберется до Эдгара.
Я его ненавижу… Как же я несчастна… Какой я была идиоткой! Не вздумай рассказывать об этом ни единой живой душе в усадьбе. Жду тебя каждый день, не разочаруй же меня!
Изабелла».
Глава XIV
Едва ознакомившись с посланием, я отправилась к хозяину сообщить, что его сестра прибыла на перевал и прислала мне письмо, в котором выразила сочувствие к положению миссис Линтон и горячее желание увидеть брата, а также надежду поскорее узнать о его прощении.
– Прощение! – проговорил Линтон. – Мне нечего ей прощать, Эллен. Можешь сегодня сходить на «Грозовой перевал», если угодно, и передать: я вовсе не зол, мне жаль ее терять, особенно зная, что ей не суждено стать счастливой. Однако о моем визите не может быть и речи: мы разлучены навеки, и она меня весьма обяжет, если убедит злодея, за которым теперь замужем, покинуть наши края.
– Неужели вы не черкнете хотя бы записочку, сэр? – умоляюще спросила я.
– В этом нет нужды. Мое общение с семейством Хитклифа будет столь же скудным, как и его с моим. Точнее, его вообще не будет!
Холодность мистера Эдгара очень меня расстроила, и всю дорогу от усадьбы я ломала голову, как бы вложить в его слова больше сердечности и как смягчить отказ даже в паре строк утешения для Изабеллы. Полагаю, она выглядывала меня с самого утра: я заметила ее в окне, когда шла по садовой дорожке, и кивнула в знак приветствия, но бедняжка отшатнулась, словно боялась, что ее заметят. Я вошла без стука. И что за унылая, безрадостная картина ждала меня в прежде веселом доме! Признаюсь, на месте юной леди я хотя бы вымела очаг и стерла пыль. Увы, ее уже захватил царивший здесь дух запустения. Миловидное личико побледнело и приняло безучастный вид, кудри развились – одни пряди безжизненно свисают, другие небрежно перекручены вокруг головы. Вероятно, Изабелла не притрагивалась к своему платью со вчерашнего дня. Хиндли в комнате не было. Мистер Хитклиф сидел за столом, листая записную книжку, при моем появлении встал, вполне дружелюбно осведомился, как у меня дела, и предложил сесть. Лишь он один выглядел прилично – пожалуй, никогда он не выглядел лучше, чем теперь. Обстоятельства настолько изменились, что человек посторонний принял бы его за родовитого и воспитанного джентльмена, а его жену – за нищую замарашку из низов. Она с нетерпением бросилась ко мне и протянула руку, ожидая письма. Я покачала головой. Намека она не поняла и последовала за мной к буфету, куда я прошла, чтобы положить капор, и настойчивым шепотом велела отдать то, что я принесла. Хитклиф догадался о цели ее маневра и сказал:
