На подоконнике лежала открытая книга, порывы легкого ветерка ворошили страницы. Думаю, книгу положил Линтон: Кэтрин даже не пробовала развлечь себя чтением или еще чем-нибудь заняться, и он часами пытался пробудить в ней интерес к чему-нибудь, прежде доставлявшему ей радость. Она замечала его усилия и в хорошем настроении переносила их спокойно, лишь иногда с трудом подавляя усталый вздох и сопровождая его грустной улыбкой или поцелуем. В иных случаях она капризно отворачивалась и прятала лицо в ладонях или даже гневно отталкивала мужа, и тогда он оставлял ее в покое, понимая, что ничего хорошего не добьется.
Церковные колокола в Гиммертоне еще звонили, шум полноводного ручья в долине ласкал слух. Весьма приятная, пусть и временная замена шелесту летней листвы, глушившему эту музыку в окрестностях усадьбы, когда раскрывались почки на деревьях. На «Грозовом перевале» она всегда звучала в тихие дни после оттепели или долгих дождей. Кэтрин прислушивалась и думала о «Грозовом перевале» – то есть так можно было бы сказать, если бы она действительно прислушивалась или думала, но, судя по затуманенному, отстраненному взгляду, о котором я уже упоминала, она больше не воспринимала предметы материального мира ни на слух, ни на глаз.
– Вам письмо, миссис Линтон, – сказала я, деликатно вкладывая его в руку, лежавшую на колене. – Прочтите поскорее, ответ нужен сразу. Хотите, сломаю печать?
– Да, – ответила она, не меняя направления взгляда.
Я распечатала письмо – оно было очень коротким.
– Ну же, прочтите. – Больная отдернула руку, письмо упало. Я вновь положила его на колени ей и выжидательно застыла рядом, надеясь, что она опустит взгляд, но так и не дождалась, поэтому решила поторопить: – Прикажете прочесть вслух, мэм? Оно от Хитклифа.
Кэтрин вздрогнула, в глазах мелькнул проблеск узнавания и попытка собраться с мыслями. Она подняла письмо и вроде бы прочла, потом дошла до подписи и вздохнула; и я поняла, что смысл от нее ускользает: когда я поинтересовалась, что ответить, Кэтрин лишь указала на имя и посмотрела на меня со скорбным недоумением.
– В общем, он хочет вас видеть, – сообщила я, догадавшись, что придется выступить в роли переводчика. – Он уже в саду и с нетерпением ждет ответа.
Разговаривая с хозяйкой, я наблюдала за большой собакой, которая лежала в траве на солнышке: вот она подняла уши, собираясь залаять, потом опустила и завиляла хвостом, давая понять, что приближается тот, кого она не считает за чужака. Миссис Линтон подалась вперед и прислушалась, затаив дыхание. В холле раздались шаги: открытая дверь слишком манила Хитклифа, чтобы он смог перебороть искушение – наверняка решил, что я не собираюсь исполнить обещание, и ворвался в дом на свой страх и риск. Кэтрин смотрела на вход в комнату с едва сдерживаемым нетерпением. Нужную дверь он отыскал не сразу, но мяться на пороге не стал, подлетел к Кэтрин и заключил в объятья.
Добрых пять минут Хитклиф не заговаривал и не размыкал рук – он запечатлел на ней столько поцелуев, сколько не раздал за всю жизнь, осмелюсь предположить, ведь моя хозяйка всегда целовала его первой, и я со всей очевидностью осознала: он не в силах смотреть ей в лицо из-за снедающей его тоски! Как и я, он с первого взгляда понял, что надежды на выздоровление нет – она обречена на скорую гибель.
– Ах, Кэйти! Жизнь моя! Я этого не вынесу! – Так он и сказал, причем в голосе его сквозило нескрываемое отчаяние.
Хитклиф смотрел так пристально, что того и гляди слезы брызнут, только этого не произошло: глаза пылали от душевной муки, но оставались сухими.
– И что дальше? – капризно спросила Кэтрин, откинулась на спинку кресла и вернула ему взгляд, внезапно посмурнев, поскольку настроение ее менялось теперь поминутно. – Вы с Эдгаром разбили мне сердце, Хитклиф! И оба пришли сюда поплакаться, словно жалеть надо вас! Нет уж, тебя жалеть не буду! Ты убил меня, а сам цветешь и пахнешь. Сколько лет собираешься прожить после того, как меня не станет?
Стоявший на одном колене Хитклиф попытался подняться, но она схватила его за волосы и вынудила склониться вновь.
– Как бы я хотела держать тебя, пока оба мы не умрем! – с горечью воскликнула она. – Мне было бы все равно, что ты страдаешь! Плевать на твои страдания! Почему тебе не пострадать, как я? Ты меня забудешь, заживешь счастливо, а я сгнию в земле! Скажешь ли ты двадцать лет спустя: «Вот могила Кэтрин Эрншо. Давным-давно я любил ее и сильно горевал, но все в прошлом. С тех пор я любил многих, мои дети мне дороже, чем она, и перед смертью я не стану радоваться, что иду к ней, я буду расстраиваться, что должен покинуть их!» Так ты и скажешь, Хитклиф?
– Не мучай меня, не то сойду с ума, как ты! – вскричал он, высвобождая рывком голову, и скрипнул зубами.
Для стороннего наблюдателя эти двое представляли странную и пугающую картину. Кэтрин недаром полагала, что рай будет ей не в радость, если вместе с бренным телом она не избавится и от своего морального облика. Сейчас на бледном лице с бескровными губами и горящим взором застыла дикая мстительность, рука ее сжимала клок вырванных волос. Что же до Хитклифа, то он приподнялся, опираясь на одну руку, а другой удерживая Кэтрин, и в своей страстной нежности он настолько не учел особенности ее нынешнего состояния, что на поблекшей коже проступило четыре синих отметины.
– В тебя точно дьявол вселился, – продолжил он яростно, – как ты смеешь, стоя на пороге смерти, говорить со мной в таком тоне?! Неужели не понимаешь, что эти слова запечатлеются в моей памяти навеки и будут разъедать ее вечно? Кэтрин, ты сама знаешь, что лжешь, говоря, что тебя убил я, как знаешь и то, что я скорее позабуду себя, чем тебя! Неужели для твоей проклятой фанаберии недостаточно, что я буду корчиться в адских муках, а ты обретешь покой?
– Покоя мне не видать! – простонала Кэтрин, внезапно слабея из-за неистового, прерывистого биения сердца, которое от избытка волнения едва не выпрыгивало из груди. До конца приступа она не вымолвила ни слова, потом продолжила, уже добрее: – Я не желаю тебе пытки худшей, чем моя, Хитклиф. Мне лишь хочется, чтобы мы больше никогда не разлучались, и если мои слова когда-нибудь тебя огорчат, подумай о том, что я буду испытывать то же огорчение под землей, и ради моего спокойствия прости меня! Иди же сюда и встань на колени! Никогда в жизни ты не причинял мне зла. Затаить злобу гораздо хуже, чем запомнить жестокие слова! Почему ты ко мне не идешь? Ну же!
Хитклиф подошел к спинке кресла и чуть склонился, не позволяя Кэтрин увидеть свое лицо, побагровевшее от ярости. Она обернулась, желая на него взглянуть, но он резко отстранился, ушел к камину и встал к нам спиной. Миссис Линтон смотрела на него с подозрением: любое движение пробуждало в ней новые чувства. После долгой паузы она подытожила, обратившись ко мне с нотками возмущенного разочарования в голосе:
– Видишь, Нелли, он ни на дюйм не уступит, чтобы спасти меня от могилы. Вот как он меня любит! Ну и ладно. Это не мой Хитклиф! Своего я буду любить и возьму с собой, он в моей душе… А больше всего, – добавила она задумчиво, – меня раздражает эта ветхая тюрьма. Как я устала в ней сидеть! Поскорее бы вырваться в тот дивный мир и остаться там навсегда: не смотреть на него сквозь пелену слез и не тосковать по нему, сидя взаперти в застенках больного сердца, а наконец-то быть с ним и в нем. Нелли, ты считаешь себя счастливее меня, ты здорова и полна сил – ты жалеешь меня, но скоро все изменится, и я буду жалеть тебя! Вознесусь в такие дали, в такие высоты, что вам всем и не снилось! Непонятно, почему он не хочет быть со мной! – проговорила она сама себе. – Я думала, хочет. Хитклиф, дорогой! Не замыкайся, иди ко мне, Хитклиф!
Во власти порыва она встала с кресла и оперлась на подлокотник. Услышав искренний зов, Хитклиф обернулся к ней в полном отчаянии. В широко распахнутых глазах стояли слезы, наконец в них мелькнула решимость, грудь содрогнулась от рыданий. Постояв врозь, они ринулись навстречу друг другу – я и понять не успела, как это произошло, но Кэтрин прыгнула к нему, он ее подхватил, и они сомкнули объятия, из которых, подумала я, моей хозяйке живой не выйти: кажется, она едва не лишилась чувств. Он бросился на ближайшее сиденье, а когда я поспешила проверить, не потеряла ли она сознание, он ощерился и зарычал, как бешеная собака, ревниво прижимая ее к себе. Я словно очутилась рядом с существом иного биологического вида: Хитклиф явно не понимал, что ему говорят, поэтому я сочла за лучшее придержать язык и отскочить в сторону.
