— Привет, — сказал он, и в его голосе я услышала лёгкую неуверенность, которая так не вязалась с его внешностью. — Я не помешал?

— Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, я как раз собиралась сделать перерыв.

Это была неправда — я не собиралась, но почему-то именно сейчас перерыв показался отличной идеей.

Он шагнул в студию, огляделся. Я смотрела, как его взгляд скользит по выбеленным кирпичным стенам, по стеллажам с образцами, по моему огромному столу, заваленному эскизами, по виниловому проигрывателю в углу. В его глазах не было снисходительной оценки — только искреннее любопытство.

— У тебя красиво, — сказал он. — Как и ожидалось.

— Ты ожидал, что у меня будет красиво? — спросила я, принимая из его рук стаканчик с кофе.

— Я видел твои проекты в интернете, — он пожал плечами. — Если бы у тебя в студии было некрасиво, я бы удивился.

Я сделала глоток кофе. Капучино, мой любимый, с правильной температурой и правильной пенкой. Он угадал. Или запомнил из того раза в кофейне.

— Откуда ты знаешь, что я пью? — спросила я.

— В прошлый раз в «Чайной розе» ты заказала капучино, — сказал он, и в его голосе не было ни тени кокетства, только простая констатация факта. — Я запомнил.

Я промолчала, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Не от кофе.

— А это, — он протянул букет тюльпанов, — чтобы не давить символизмом. Лилии — это было для большого жеста. А сегодня просто… весна. И мне захотелось принести тебе цветы.

Я взяла тюльпаны. Жёлтые, упругие, с каплями воды на лепестках. Они пахли не так сильно, как лилии, но в их простоте было что-то трогательное. Без пафоса. Без претензии. Просто цветы. Просто потому что весна.

— Спасибо, — сказала я. — Они красивые.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от того нахального мальчишки. Только лёгкое облегчение — я приняла цветы, не бросила их в мусорку, не выгнала его.

Я поставила тюльпаны в вазу — ту самую, серую, керамическую, в которой раньше стояли сухоцветы. На фоне серой глины жёлтые цветы вспыхнули маленькими солнцами, и студия сразу стала другой — более живой, более весенней.

— У тебя есть время? — спросил он. — Погода сегодня отличная. Я подумал, может, прогуляемся?

Я посмотрела в окно. За стеклом действительно сияло солнце, небо было ярко-голубым, и даже через закрытые окна чувствовалось, что на улице тепло. Весенний день, каких мало в нашем городе, — щедрый, обещающий, заставляющий забыть о работе и просто жить.

— Дай мне пять минут, — сказала я.

Он кивнул и отошёл к стеллажу с образцами, разглядывая их с видом знатока. Я быстро собрала разбросанные эскизы, выключила компьютер, накинула пальто — то самое, лёгкое, весеннее, которое надевала всего пару раз в этом году. Поправила волосы перед зеркалом — они были распущены, и я решила оставить так.

— Идём, — сказала я, выходя из-за стола.

Мы вышли на улицу, и я зажмурилась от солнца. Воздух был прозрачным и свежим, пахло оттаявшей землёй и чем-то ещё — может быть, первой зеленью, которая уже пробивалась сквозь прошлогоднюю листву в сквере напротив.

— Куда пойдём? — спросила я.

— Просто гулять, — он показал в сторону бульвара, который тянулся вдоль набережной. — Там сейчас красиво.

Мы пошли неспешно, и я впервые за долгое время позволила себе не думать о работе. О сроках, о клиентах, о том, что нужно сделать к завтрашнему дню. Просто идти и смотреть на город, который сегодня был особенно хорош.

Бульвар преобразился. Деревья, ещё голые, уже набухли почками, и на их серых ветках виднелись крошечные зелёные точки. В клумбах проклюнулись первые цветы — какие-то маленькие, белые, похожие на подснежники. Людей было много: мамы с колясками, пенсионеры на лавочках, парочки, держащиеся за руки. Весна вступала в свои права, и весь мир казался охваченным единым предвкушением.

Мы шли молча, и это молчание не было неловким. Оно было спокойным, как будто мы уже давно знали друг друга и нам не нужно было заполнять паузы словами. Я украдкой поглядывала на Алексея. Он шёл рядом, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел по сторонам с лёгкой улыбкой. В этой улыбке не было напряжения, только тихая радость от того, что мы здесь, вместе, в такой день.

— Расскажи о своём ресторане, — сказала я, когда мы дошли до набережной и остановились у парапета, глядя на реку, по которой уже плыли первые кораблики.

Он повернулся ко мне, и я заметила, как загорелись его глаза. Не тем опасным огнём, который я помнила по школе, а другим — живым, увлечённым.

— Это долгая история, — сказал он.

— У нас есть время, — ответила я.

Он опёрся локтями о парапет, посмотрел на воду, и начал рассказывать.

— После школы я уехал в Питер. Просто взял билет на поезд и уехал. Не знал, зачем, не знал, куда. Знал только, что не могу оставаться там, где всё напоминает о том, каким я был. О том, как я тебя… — он запнулся. — О том, каким я был идиотом.

Я молчала, слушая.

— В Питере я поступил в кулинарный техникум. Случайно. Просто шёл по улице, увидел объявление, подумал: «А почему бы и нет?». Я вообще ничего не умел тогда. Не умел готовить, не умел общаться, не умел быть нормальным человеком. На первом курсе меня чуть не выгнали за драку. Помню, как мастер сказал: «Гаршин, ты или научишься работать руками, или пойдёшь грузчиком, как твой отец». И я задумался.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи.

— Оказалось, что готовить мне нравится. Очень. Это как магия: берёшь простые продукты, добавляешь что-то своё — и получается нечто, чего раньше не существовало. Я мог стоять у плиты часами, забывая обо всём. Это было моим спасением. Когда я готовил, я не думал о том, какой я был. Я просто был поваром.

Я смотрела на него, и передо мной открывался другой человек. Не задира из школы, а кто-то увлечённый, страстный, живущий своим делом.

— После техникума я работал в разных местах, — продолжил он. — Сначала в дешёвой забегаловке, где кормили таксистов. Потом в ресторане при гостинице. Потом меня заметил один шеф-повар, который только что открывал свой проект. Он сказал: «У тебя руки золотые, но характера — как у дикого зверя. Научись быть человеком, и из тебя выйдет толк».

— И ты научился? — спросила я.

— Учился, — он кивнул. — Долго. Трудно. Падал, вставал, снова падал. Но постепенно понял, что в кухне, как и в жизни, важно не только мастерство, но и умение работать в команде, уважать других, прощать ошибки. Я учился быть терпимее. Учился не лезть в драку при первой же обиде. Учился… быть человеком.

Он замолчал, глядя на воду. Я смотрела на его профиль — чёткий, с твёрдой линией подбородка, но глаза были мягкими, почти мечтательными.

— А потом была стажировка во Франции, — продолжил он. — Я попал туда чудом — выиграл конкурс, на который меня заставили подать заявку. Не верил, что получится, но получилось. И вот я в Лионе, в ресторане с двумя мишленовскими звёздами, и не понимаю ни слова по-французски, не знаю ни одного рецепта, и шеф-повар орёт на меня так, как на меня никто не орал. Даже в школе.

Он усмехнулся, и я невольно улыбнулась в ответ.

— И что было?

— А было то, что я понял: я ничего не умею. Вообще ничего. И если я хочу чего-то добиться, мне придётся забыть о своей гордости и учиться с нуля. Я мыл полы, чистил картошку, резал лук, пока глаза не опухали. А по ночам учил французский. Через год я уже говорил с акцентом, но свободно. Ещё через год меня взяли на горячий цех.

Он рассказывал, и я видела, как он преображается. Жесты стали шире, глаза загорелись, и он напоминал не повара, а художника, который описывает свою картину.

— Самое сложное было — вернуться, — сказал он. — Во Франции я чувствовал, что могу всё. А когда приехал обратно, понял, что здесь я никто. Нет ресторана, нет имени, нет команды. И я начал с нуля. Открыл маленькое кафе на двадцать мест. Сам готовил, сам убирал, сам встречал гостей. Первые полгода работал в убыток. Думал, всё, прогорел. Но потом пошли постоянные клиенты. Потом появилась репутация. Через два года я смог взять ипотеку и начать строить «Весеннюю террасу».