— А дышать можно по расписанию или как получится?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Я говорю серьёзно.

— Я тоже. Вы перечисляете запреты так уверенно, будто я уже виновна.

— Для меня вы не невиновны.

Лика замолчала.

Эти слова оказались неожиданно болезненными. Не потому, что она ждала от него доверия. Глупо было бы ждать доверия от мужчины, который считал её причиной беды своего сына. Но всё равно внутри поднялась горячая, почти детская обида. Её бросили в чужой мир без объяснений, а первый человек, который мог хоть что-то знать, смотрел на неё как на преступницу.

— Тогда зачем вы закрыли меня от Совета? — спросила она тише.

Генерал не ответил сразу.

— Потому что Совет охотится не только за вами.

— За Арденом?

— За всем, что может дать власть над моим домом.

— И я теперь тоже часть этого?

Он посмотрел на её запястье.

— После того, что произошло у кровати сына, — да.

Лика опустила рукав, скрывая знак. Ей стало неуютно от его взгляда. Не женского смущения — нет. Скорее от ощущения, что её тело теперь стало картой, на которой другие читают дороги, неизвестные ей самой.

— Я не просила этой связи.

— Но она появилась.

— И что, если я действительно ничего не помню?

— Тогда вам придётся вспомнить.

— А если нечего вспоминать?

Он шагнул ещё ближе.

— Не играйте со мной, леди Элианна.

Имя опять ударило, как чужая пощёчина.

— Не называйте меня так.

Генерал замер.

Лика сама поняла, что сказала лишнее. Слишком резко. Слишком лично. Но слово уже прозвучало.

— Как же мне вас называть? — спросил он очень тихо.

Она могла бы назвать своё настоящее имя. Лика. Просто Лика. Сказать — и, возможно, наконец почувствовать, что хоть что-то осталось её собственным. Но рядом спал Арден, за дверью ходили люди Совета, а на её пальце всё ещё было чужое кольцо.

— Пока никак, — ответила она. — Если каждое имя здесь означает чей-то приговор, я лучше обойдусь без имени.

Каэль смотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Вы слишком хорошо защищаетесь для женщины, которая ничего не понимает.

— А вы слишком хорошо нападаете для человека, который хочет услышать правду.

На этот раз он не ответил. Только отвернулся к сыну.

Марта, всё это время молчавшая у кровати, подняла голову.

— Лорд Драгомир, если выезд до рассвета, маленького лорда нужно подготовить к дороге. Леди тоже. Она в ритуальном платье. Так нельзя ехать на север.

— Займитесь.

— Мне потребуется доступ к её комнатам.

Лика едва заметно напряглась.

Её комнаты. Комнаты Элианны. Место, где могли быть ответы или новые ловушки.

Генерал заметил и это.

— Вы пойдёте с Мартой, — сказал он. — Возьмёте только необходимое.

— А если среди моих вещей есть что-то важное?

— Тогда Марта это увидит.

— То есть вы приставляете ко мне надзирательницу.

Марта обиделась, но промолчала.

Каэль сказал:

— Я приставляю к вам единственного человека в этом доме, который сегодня пытался удержать вас от смерти.

Лика невольно посмотрела на пожилую женщину. Та отвела глаза, и в этом движении было слишком много усталой правды.

— Хорошо, — сказала Лика. — Я пойду с Мартой.

— И ещё.

Она уже взялась за край плаща, чтобы не запутаться в платье, но остановилась.

Генерал говорил негромко, чтобы не разбудить сына, и от этого каждое слово стало тяжелее.

— В Северном замке вы будете под моей защитой, пока не докажете, что опасны для Ардена. Но не перепутайте защиту с доверием. Один шаг в сторону, одна попытка скрыться, один разговор с теми, кто придёт от Совета, — и вы потеряете последнее, что у вас осталось.

Лика медленно повернулась к нему.

— И что же у меня осталось?

Его взгляд скользнул к спящему ребёнку.

— Право находиться рядом с тем, кто почему-то вам верит.

Она ничего не ответила. Не потому, что нечего было сказать. Просто в этот раз он попал точно.

Марта вывела её из комнаты боковым коридором. За дверью стояли двое стражников с чёрными плащами и серебряными застёжками. Они поклонились генералу, но на Лику посмотрели без уважения. Один — с подозрением, второй — с откровенным страхом.

Значит, так теперь будет всегда.

В коридорах храма стало оживлённее. Где-то отдавали приказы, скрипели сундуки, хлопали двери. Ночь за окнами густела, метель билась о стекло белыми ладонями. Лика шла за Мартой и пыталась запомнить дорогу, но храм оказался похож на каменный лабиринт. Каждая арка — как пасть, каждый поворот — как чужая мысль, каждая тень — как шёпот за спиной.

— Не сердите его, — вдруг сказала Марта.

Лика усмехнулась без радости.

— Сложно не сердить человека, который уже решил, что я виновата.

— Лорд Драгомир решил меньше, чем мог.

— Это должно меня успокоить?

Марта остановилась у узкой лестницы и обернулась. Впервые её лицо стало не строгим, а почти человеческим.

— Если бы он поверил Совету до конца, вы бы не вышли из ритуального зала.

Лика почувствовала неприятный холод между лопаток.

— Меня хотели убить?

— Здесь не используют таких слов.

— А что используют?

— Отречь. Очистить. Погасить связь. Вернуть роду покой.

Лика горько усмехнулась.

— В вашем мире красивые слова делают страшные вещи приличными.

Марта посмотрела на неё странно.

— Не в нашем, леди. Во всех.

На это Лика не нашла ответа.

Комнаты Элианны находились в другом крыле храма. Не спальня — временные покои, приготовленные для ритуала. На резной ширме висело несколько платьев, на столе стояла шкатулка, рядом лежали перчатки, гребни, свёрнутые ленты и маленькое зеркальце в серебряной оправе. У окна — дорожный сундук, ещё пустой.

Лика подошла к зеркалу и замерла.

Собственное чужое лицо смотрело на неё из глубины потускневшего стекла. Светлые волосы, бледная кожа, тонкая шея в чёрном вороте, глаза — её глаза, только в непривычной оправе. Не Элианнины, подумала она вдруг. Глаза точно были её. В них не было ни холодного расчёта, о котором говорил генерал, ни привычки к власти, ни уверенности женщины, выросшей среди драконов и Советов. В них были усталость, злость и упрямое желание не исчезнуть окончательно.

— Вы правда не помните, как надевать дорожное платье? — спросила Марта.

— Правда.

Пожилая женщина поджала губы, но комментировать не стала. Она достала из сундука тёмно-синее платье плотной ткани, без серебряной вышивки и тяжёлого шлейфа. Лика была готова благодарить его уже за одно то, что в нём можно было нормально ходить.

Переодевание оказалось унизительно сложным. Завязки, крючки, нижние слои, застёжки сбоку — всё будто было придумано для того, чтобы женщина не могла справиться без чужих рук. Марта помогала молча, только иногда коротко велела поднять руку или повернуться. Когда траурное платье наконец сползло тяжёлой чёрной грудой на пол, Лика почувствовала, что может вдохнуть почти свободно.

— Что взять? — спросила она, подходя к столу.

— То, что принадлежит вам.

— Я не знаю, что принадлежит мне.

Марта замерла.

Эта простая фраза почему-то подействовала на неё сильнее всех прежних споров. Она посмотрела на Лику не как на преступницу и не как на госпожу, за которой надо присматривать, а как на человека, который действительно стоит посреди чужой комнаты и не знает, имеет ли право прикоснуться к собственному гребню.

— Тогда возьмём самое необходимое, — сказала она уже мягче.

Они сложили в сундук несколько платьев, тёплый плащ, бельё, простые перчатки, гребень, пару лент и маленький кошель с монетами. Лика заметила на столе тонкую книжицу в тёмной обложке.

— Это моё?

Марта быстро посмотрела на книжицу.

— Дневник леди Элианны.

Лика потянулась к нему, но Марта накрыла обложку ладонью.

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что, если в нём есть то, чего не должен видеть Совет, лучше открыть его уже за стенами храма.