Она отшатывается, всхлипывает, слезы катятся по щекам.

А стены собственного дома давят на меня. Я не могу… не хочу здесь оставаться.

Мысли путаются, сердце бьется в лихорадке, выбивая один-единственный ритм: “Верни их. Верни любой ценой”.

И я незамедлительно срываюсь с места. Выскакиваю на улицу, как зверь из клетки.

Марина уже успела усадить Кристину в машину. Она обходит вокруг, собираясь сесть за руль.

— Марина! Стой! — я бегу, не чувствуя под собой земли, хватаю ее за руку, когда она уже тянется к дверце.

Она оборачивается. Лицо каменное.

А я… я останавливаюсь прямо перед ней, задыхаясь.

“Не прикасайся ко мне”, — читается в ее глазах.

— Отстань, Захар! Я всё тебе уже сказала.

— Нет! Не всё! — выдыхаю я, отпуская ее руку, но преграждая ей дорогу. Дышу тяжело. — Ты права! Ты во всем, черт побери, права! Я был слепым, самовлюбленным идиотом! Но я правда... я правда думал… я верил, что у меня будет сын. Я мечтал о нем! Ты же знаешь, как я хотел пацана!

Я хватаюсь за голову, потом снова беру Марину за руку, но она тут же отдергивает ее с отвращением.

Да скажи ты уже что-нибудь!

Но она молчит и просто смотрит на меня. Без эмоций. И это в тысячу раз хуже любой истерики.

— Это не оправдание, я знаю! — продолжаю я, чувствуя, как голос срывается. — Ничто не оправдает того, как я обошелся с тобой и с Кристиной! Но вчера, когда получил ДНК-тест... и узнал, что сын не мой…. Я всё осознал! Я понял... понял, что потерял. Всё, что имело хоть какой-то смысл. И пришел я на день рождения не за тем, чтобы что-то доказать или отобрать у тебя дочь! Я пришел... — я резко замолкаю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, — я пришел домой. Это был мой шанс... мой последний шанс всё исправить!

Марина сжимает губы. В ее взгляде мелькает что-то... но нет, это не жалость. Скорее, усталое презрение.

— Дай мне шанс, Марина, умоляю! — говорю я тише, с отчаянной мольбой. — Я буду делать всё, что скажешь! Буду зарабатывать твое доверие, твое прощение каждый день! Я же люблю тебя! Люблю Кристину! И... и Богдана, я даже не видел его еще, но я уже люблю его, клянусь!

Она медленно качает головой.

— Слишком поздно, Захар. Я не верю тебе. Ни одному твоему слову. И никогда уже не поверю.

— Марина... — это уже не мольба, а стон.

Отчаяние сгибает меня пополам. И прежде чем я понимаю, что делаю, мои колени сами предательски подкашиваются.

Я падаю на асфальт перед ней. На колени. Прямо здесь, у ее машины, на глазах у всей улицы.

— Прости меня. Пожалуйста. Прости. Давай начнем всё с чистого листа. Просто дай мне шанс! Еще один шанс!

Марина смотрит на меня сверху вниз, но ее лицо нисколько не смягчается.

— Вставай, Захар. Ты унижаешь и себя, и меня. Твое покаяние... оно фальшивое, как и всё в тебе. Ты же не раскаиваешься. Ты просто испугался остаться один. Но знай, — ее голос становится стальным, — если ты еще раз появишься рядом с нами, если попытаешься приблизиться к детям, я обращусь в полицию. По факту похищения. По факту того, что ты чуть не угробил свою дочь. Я уничтожу тебя. Понял?

Эти слова бьют по мне сильнее, чем удар молота.

Я замираю. Смотрю на нее, на Кристину… и понимаю: всё. Конец.

Марина даже не ждет ответа. Она резко открывает дверь и садится за руль.

Я тянусь к ней, но она захлопывает дверцу с такой яростью, что мои пальцы чудом избегают увечья.

Машина трогается с места, а я остаюсь на коленях. Глядя на то, как они удаляются и растворяются в сумерках.

В этот момент дверь моего дома снова открывается. На крыльце появляется Виола вся в слезах.

— Захар… — шепчет она, захлебываясь рыданиями.

Я медленно поднимаюсь. И вся боль, всё унижение, вся клокочущая ярость находит свою жертву. В ней.

— Ты… — шагаю к ней, и она, испуганно съежившись, отступает в холл. — Всё из-за тебя! Из-за твоей лживой, продажной рожи! — кричу ей в лицо так, что брызги летят изо рта. — Да лучше бы я тебя вообще никогда не встречал! Ты же всё у меня отняла! Семью! Дочь! Сына! Абсолютно всё! Я повелся, как последний болван! Тебе это и надо было?! Денег? Дома? Получай! — я с силой бью кулаком по полке, смахивая на пол дорогую вазу, и она разлетается вдребезги. — Проваливай! Исчезни из моей жизни! Чтобы глаза мои больше тебя не видели! Ни тебя, ни твоего выродка!

Я хватаю ее за руку и с силой выталкиваю за порог.

Захлопываю дверь перед ее носом, а затем падаю на пол в опустевшем холле и, наконец, разрешаю себе то, чего не делал с самого детства.

Я плачу. Тихо, безнадежно, как совершенно одинокий и бесконечно виноватый человек.

Восемь лет спустя

Я стою в дверях спальни моей дочери и наблюдаю за тем, как она, вся взволнованная и сияющая, мечется между гардеробной и зеркалом.

— Мам, серьги эти или те? — Кристина подбегает ко мне, размахивая двумя парами.

— Те, что с жемчугом, — авторитетно заявляет бабушка. — Смотрится солиднее. Ты же не на дискотеку, в конце концов, идешь, а в ресторан.

— Бабуля права, — улыбаюсь я. — И не забудь взять автоинъектор.

Кристина с наигранным страданием закатывает глаза, но послушно роется в косметичке.

— Ма-ам, ну вот что ты со мной как с маленькой? Я уже сто лет арахис не ела.

— А вдруг в соусе попадется? Или в торте? Береженого Бог бережет. Положи в сумочку, пожалуйста.

Сегодня ей восемнадцать.

Восемнадцать!

Кажется, только вчера она сидела у меня на коленях и слушала сказки, а сегодня она уже совершеннолетняя. Взрослая, цветущая, уверенная в себе девушка.

Моя гордость.

Месяц назад Кристина закончила школу с золотой медалью. Поступила в университет на бюджет и даже начала встречаться с хорошим парнем.

— Ох, как же быстро выросла наша девочка, — вздыхает мама. — Совсем уже взрослая барышня.

Богдан усмехается и протягивает сестре телефон.

— Эй, барышня, тут тебе твой жених звонит. Наверное, хочет узнать, почему ты так долго наряжаешься.

Кристина выскакивает из гардеробной, выхватывая у брата свой телефон.

— Богдан! — цыкает она, закатывая глаза. — Он мне не жених, а парень. И нечего тут дразниться.

— Ага, ага, парень, — тянет он с нарочитой серьезностью, но уголки губ предательски выдают веселье.

— Иди лучше уроки делай, двоечник!

— А я уже всё сделал! — парирует Богдан. — Так что нечего мне тут указывать!

Они хоть и перебрасываются колкостями, но в их перебранке нет ни тени злобы. Только теплые, привычные подколы.

Богдану не так давно стукнуло восемь. И с каждым годом он всё больше становится похож на Захара. Та же линия подбородка, те же карие глаза с золотистыми искрами, тот же упрямый изгиб бровей. Те же ямочки на щеках и тот же упрямый вихор.

И порой мне становится не по себе от этого сходства.

Кристина почти не вспоминает о Захаре. В первые год-два, бывало, конечно, грустила, спрашивала. Потом всё реже и реже. А сейчас почти никогда.

Она оттаяла, перестала ждать. Выросла.

А вот Богдан…

Иногда он смотрит на старые фотографии, где мы все вместе, и тихонько спрашивает: “А папа какой был?”

И мне приходится выдумывать что-то нейтральное, невинное. Просто чтобы не ранить ребенка.

Он ведь ни разу не видел отца вживую. Не слышал его голоса. Не знает о его подлостях.

И не узнает. До тех пор, пока мой сын не вырастет. Пока он не будет готов услышать правду.

— Ну всё, родные, я пошла! — Кристина напоследок кружится перед зеркалом, а затем хватает сумочку и чмокает меня с бабушкой в щеку. — Не скучайте тут без меня!

— В одиннадцать чтобы была дома как штык! — кричу ей вдогонку.

— Ну, блин, ма-ам, мне уже восемнадцать!

— А мне всё равно. В одиннадцать и ни минутой позже, — говорю нарочито строго. — И напиши, когда доберешься до места.

В ответ доносится лишь веселое мычание, хлопок входной двери, а затем тишина на миг накрывает дом.