В ее взгляде нет ни паники, ни тревоги, а только ясная, холодная решимость.

— Мариш… Ты только не вини Кристину. Она еще дитя. А дети тянутся к родителям, какими бы они ни были. Нет греха в том, что она выболтала твой секрет отцу.

Я оседаю на стул, пальцы судорожно впиваются в виски.

— Но теперь Захар знает. Он видел, как она сияла, когда говорила о Богдане. Теперь он точно не отстанет. Я нутром это чую.

Мама кладет ладонь мне на плечо. Теплую, уверенную, сильную.

— Значит, надо готовиться.

— К чему? — выдыхаю я. — К войне?

— К защите, — спокойно отвечает она. — Мы не дадим ему разрушить жизнь твоих детей.

Я вскидываю голову.

— Но он же ее отец, мам… У него есть права…

— Права, говоришь? Отлично. Пусть докажет, что он их заслуживает. Сначала — исправные алименты, регулярные встречи с Кристиной, которые не будут срываться в последнюю минуту. Потом, может быть, мы подумаем о Богдане. Но решать тебе, Марина. Только тебе. А мы в любом случае всегда будем рядом.

Я поджимаю губы. В груди скапливается тяжелый ком, но сквозь него пробивается решимость.

— Ты сильнее его, Марин. Всегда была. — Мама сжимает мою руку. — И ты обязана защитить своих малышей. Ты это прекрасно знаешь. А Захар… Он может рвать на себе рубаху, бить себя в грудь, кричать про отцовские права. Но где он был два года? Где он был, когда ты рожала? Когда ты ночами качала Богдана? Когда Кристина плакала от тоски? Думаешь, он выстоит против тебя? Ошибаешься.

Я всхлипываю, но тут же отмахиваюсь.

— Я не позволю ему отравить детство Богдана. Не позволю Кристине снова засыпать в слезах. Никогда.

Мать кивает, и в ее глазах я вижу не только поддержку, но и гордость.

— Вот именно. Поэтому мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям.

Я моргаю, и в голове выстраивается цепочка мыслей.

— Он сказал… что подаст в суд.

— Ну и ладно, — ровно отвечает мама. — Пусть подает. Судьи любят факты. А факты на твоей стороне. Он два года не интересовался детьми, не платил алименты, не участвовал в их жизни. У тебя имеются доказательства, а у него что? Да ничего… кроме пустозвонства и самомнения.

Ее слова словно выстраивают вокруг меня прочную стену.

Хаос в голове стихает, сменяясь четким, пусть и тяжелым, пониманием того, что делать дальше.

Я сжимаю коробку с тортом так, что пальцы белеют, но теперь это уверенная хватка.

— Ты права, — говорю я, глубоко вдыхая и расправляя плечи. — Что бы Захар ни сказал, что бы он ни сделал, я найду, чем ему ответить. И этой дешевой истерикой он ничего не изменит. Пусть знает: я его не боюсь.

В уголках маминых губ проступает едва заметная, но гордая улыбка.

— Вот это моя дочь!

С тортом в руках я выхожу на крыльцо, где взрывы хлопушек, детский визг и музыка сливаются в один радостный гул.

Улыбаюсь, но никто, ни одна душа, не догадывается, что внутри меня бушует шторм.

— Ура-а-а! Торт! — детвора тут же обступает меня, хлопая в ладоши.

Я ставлю коробку на стол, ловким движением разрезаю этот сладкий кремовый шедевр на куски и раздаю детям.

Их глаза сияют. Они визжат от восторга, а я киваю, словно и сама счастлива.

Только вот счастья во мне нет ни грамма.

Мой взгляд всё время ускользает в сторону, выискивая его…

Захара. И Кристину, стоящую рядом с ним.

Прильнув к его руке, дочка что-то оживленно щебечет, смеется, игриво дергает за ладонь.

И, Боже, ее глаза...

Они горят. Моя девочка светится так, как не светилась давным-давно.

Меня прошибает током.

На секунду появляется дикое желание взять этот торт и швырнуть прямо в его самодовольную рожу.

Но я слышу в голове мамин голос:

“Мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям”.

Я сглатываю. Прячу нож, подальше от греха.

Улыбаюсь соседскому мальчишке, протягиваю ему самый большой кусок.

А сама краем глаза наблюдаю, как Кристина всё глубже и глубже погружается в этот разговор с Захаром.

Друзья уже зовут ее играть, тянут за рукав, но ей всё равно. Ей нужен только он. Отец. Предатель.

В груди что-то болезненно разрывается. Но я делаю шаг назад, опираюсь ладонью о стол и глубоко вдыхаю.

Спокойно, Марина. Ты сильнее. Ты умнее. Ты не позволишь ему забрать ее. Ни ее, ни Богдана.

Но внезапно меня захлестывает ревность.

Не злость. Не раздражение. А именно ревность.

Острая. Неприятная. Почти стыдная.

Я ревную не мужчину. Не бывшего.

Я ревную собственную дочь.

За то, с какой легкостью она открылась ему. За ту улыбку, которую я не видела давно. Такую солнечную, искреннюю.

Он ведь просто исчез. И только спустя два долгих года объявился вновь. И ей, кажется, этого достаточно.

А мне?

Мне больно от мысли, что моя девочка может снова поверить в его сказки. Что он своим легким, беззаботным отношением к жизни, своими внезапными подарками и пустыми обещаниями выстроит в ее голове хрупкий замок, который рухнет при первом же его исчезновении.

И я боюсь, что это разобьет ей сердце окончательно, подорвет ее доверие. Ко всем. Ко мне. К миру. К самой идее, что слово “папа” должно означать что-то надежное и постоянное.

Как мать, я, конечно же, попытаюсь склеить ее разбитое сердце, но я не смогу объяснить, почему человек, которого она так ждала, в которого так верила, снова оказался лжецом и предателем.

Внезапно я замечаю, как Кристина выныривает из толпы детей и подбегает ко мне. Горящие глаза, юбка перекошена от беготни.

— Мам! Папа сказал, что хочет показать мне свой дом! Представляешь? У него теперь собака есть! И качели во дворе! — Она хватает меня за руку и тянет в сторону. — Поедем? Ну, мамочка, поедем, пожалуйста!

Слова застревают комом в горле, перекрывая кислород.

Я чувствую, как всё внутри медленно встает на дыбы.

Позади себя слышу его шаги. Он не подходит вплотную, но стоит достаточно близко, чтобы ощущать его хищный взгляд, прожигающий меня насквозь.

Он ждет. Наблюдает, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

А я улыбаюсь Кристине. Натянуто. Лишь слегка, чтобы не выглядело фальшиво.

— Но как же твои друзья, Кристюш? Мы ведь только торт начали есть. Ты же сама с таким нетерпением ждала прихода гостей.

Кристина хмурится. Не так, чтобы всерьез, просто обиженно дует губы, рассчитывая на безотказность этого приема.

— Ну давай всем скажем, что я ненадолго уеду?! Я быстро! Папа говорит, он недалеко живет! Всего на чуть-чуть, мам, ну пожалуйста…

Краем глаза я замечаю, как Захар ухмыляется.

Он даже не пытается скрыть удовлетворение. Его губы чуть поджаты, и в этой полуулыбке есть что-то хищное. Победное.

Он не вмешивается. Не торопит. Он просто смотрит. И ждет, пока я скажу “да”.

Блестяще, Захар. Просто мастерски.

Сделай так, чтобы я стала плохой. Чтобы я, отказав дочери, превратилась в змею. В зануду. В маму, которая портит праздник.

А ты, весь такой открытый, щедрый, классный. С новой собакой, с качелями. С обещаниями, которые снова начнешь нарушать уже через неделю. Если не раньше вообще.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь обуздать рвущихся наружу демонов.

— Послушай, солнышко, — я присаживаюсь перед Кристиной на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Сегодня твой день рождения. Все пришли ради тебя. Мы не можем просто взять и сбежать. Это будет невежливо. Может, все-таки в другой раз? Папа ведь никуда не уедет?

Кристина колеблется. Смотрит на меня. Потом оборачивается к нему.

Захар улыбается и кивает, будто заранее знал ответ.

— Конечно, мы можем в любой день. Главное, чтобы мама разрешила, — произносит он таким приторно-послушным тоном, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

"Главное, чтобы мама разрешила."

Конечно. Сделай из меня злодейку ещё и публично.