Она понимает: я вижу её.

Всю.

И мне нравится то, что я вижу.

Я сам почти на грани, кровь стучит в висках, в горле пересохло.

Подхожу ближе.

Очень близко.

Так, что наши дыхания перемешиваются.

Перехватываю её руки, кладу себе на плоть. Чувствую, как её пальцы сжимаются сначала робко, потом чуть смелее, пробуют границы. А сам ласкаю её пульсирующую точку. Медленно. Нежно. Но настойчиво.

Несколько долгих, как вечность мгновений мы застываем в этом странном танце. Её тихий, но настоящий стон растворяется в шуме воды. Мои пальцы чувствуют, как она дрожит, как напряжение нарастает, как всё внутри неё накаляется до предела. В этот миг она не играет — она живёт.

И вот взрыв.

Искры.

Вспышка.

Мы рассыпаемся на тысячи осколков, на мгновения, на вздохи, на шёпот.

— Малыш, ты совершенство… — шепчу ей на ухо, прижимая к себе. — Моё совершенство.

Она благодарно прижимается ко мне. В полумраке ванной её ресницы отбрасывают на щёки тонкие тени, как последние штрихи завершённой картины. И я знаю: это не конец. Это только начало её пути — туда, где страх и желание сливаются воедино.

Я смываю мыло с наших разгорячённых тел. Беру полотенце и нежно её вытираю, промакивая особенно чувствительные места. Капли воды на её коже мерцают, как крошечные звёзды, пойманные в ловушку на бархатной ночи её тела.

Она так смотрит на меня… не могу разобрать. В этом взгляде столько всего: и нежность, и потребность, и желание… и… любовь?

Нет, мотаю я головой, нельзя уводить мысли в это русло, это опасно.

Приближаюсь к ней.

Я касаюсь её губ осторожно, словно проверяю, не растает ли этот миг от малейшего прикосновения. Они влажные после душа и податливые, как мягкий воск. В этом первом контакте — целая вселенная невысказанного, которую я только начинаю расшифровывать.

Когда она отвечает, я углубляю поцелуй, и всё меняется. Пальцы зарываются в еще сырые волосы у корней, ладонь запоминает изгиб челюсти — этот идеальный абрис, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Её дыхание становится чаще, и я кожей чувствую эту вибрацию, этот ритм, который невозможно передать красками.

Время перестаёт быть линейным. Остаётся только тепло её тела и этот странный танец, где её губы то уступают, то начинают требовать большего. Я чувствую её дрожь — то ли от прохлады, то ли от того, что мы оба стоим на краю чего-то слишком огромного. И когда я, наконец, отстраняюсь, воздух между нашими лицами кажется раскалённым.

В её глазах буря эмоций, которых я не решаюсь назвать, но которые чувствую каждой клеточкой своего тела.

— Василиса, поговори со мной, — прошу я, и мой голос дрожит. Сам не узнаю его такой хриплый, надломленный. Мне нужны её слова, не только прикосновения и невербальные знаки.

Её слова.

— О чём? — её голос тихий, но заинтересованный.

Закутываю её в свой халат, сам повязываю на бёдра полотенце. Мои пальцы слегка подрагивают — я едва справляюсь с волнением.

— О нас… — выдыхаю, и внутри всё сжимается.

Нет, нет, нет… Зачем я это говорю?

Но слова уже рвутся наружу, и я не в силах их удержать.

— Я имею в виду… Для меня это не просто игра, не просто секс. Ты для меня не просто студентка, которую я извожу своими заскоками… Василиса, ты… — делаю глубокий вдох, собираясь с силами. — Я правда считаю тебя совершенной. Наверное, всегда считал. Как только узнал достаточно, чтобы понять, какая ты.

Голос предательски срывается, но я продолжаю, глядя ей прямо в глаза:

— Какая смелая, трудолюбивая, талантливая, чувственная… Ты всегда была на одной волне со мной, чувствовала искусство, как и я. Мне всегда хотелось дать тебе больше, чем другим: больше знаний, больше внимания, больше похвалы. Потому что ты всего этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь самого лучшего.

Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь в руках.

— И я не уверен, что это я… Я уж точно не самое лучшее, что ждёт тебя в жизни. Я такой, какой есть, и я не поменяюсь. — делаю паузу, сглатываю. — Я вижу, что тебе это нравится, но тебе это нравится сейчас, а что будет завтра? Через год? Через десять лет?

Делаю шаг ближе, почти касаясь её:

— Василиса, у меня есть принципы и правила. Я работаю преимущественно в женском обществе, и я не смотрю на студенток как на потенциальных партнёров. Я ни разу до тебя не нарушал эти установки. — голос становится тише, почти шёпотом. — Я признаю: каждый год приходит кто‑то талантливый, такой же, как ты, увлечённый… Но ты особенная.

Закрываю глаза на миг, собираясь с духом:

— Ни разу за мою преподавательскую деятельность я не горел желанием ученицу поставить на колени. А о тебе я думал так ещё до того, как впервые это случилось. Я подходил к тебе, сидящей, смотрел в твои глаза и ловил себя на мысли: «Как же я этого хочу». Твои бездонные глаза сводят меня с ума…

Чувствую, как к горлу подступает ком, но заставляю себя продолжить:

— И то, что ты сейчас здесь, со мной, идёшь на все эти извращения, делая меня счастливым… Чёрт, Василиса, я не знаю. Я счастлив, но я не уверен, счастлива ли ты… Поэтому я прошу… Поговори со мной… Скажи что‑нибудь…

Весь мой монолог она смотрела мне в глаза, и в них, как в калейдоскопе, менялись эмоции, я едва успевал их уловить.

И сейчас я напряжённо вглядываюсь в её серый, как грозовое небо, взгляд, пытаясь прочитать там ответ, утопая в море моих вопросов и сомнений. Моё сердце бьётся так громко, что, кажется, она может услышать его стук.

В этот миг свет из окна падает на её лицо, рисуя на коже мягкие полутона, словно художник осторожно накладывает последние штрихи на портрет.

Она подходит вплотную, кладёт руку мне на щеку, такую тёплую, такую нежную, и говорит тихо, но твёрдо и уверенно:

— Я люблю тебя, Владимир.

И я пропадаю.

Растворяюсь без остатка в ней.

Вокруг нас словно гаснет весь мир, остаётся только её голос, её прикосновение и этот бесконечный миг, застывший в вечности, как капля росы на лепестке в утреннем свете.

Глава 19. Василиса.

Он пишет не предметы, а их души. Жемчужина мерцает не блеском, а молчанием; окно зовёт не в пространство, а во время; тень не скрывает, а намекает. Так простая сцена превращается в поэму, где каждая деталь — ключ к чему‑то большему.

— Я люблю тебя, Владимир, — говорю я твёрдо.

Вижу, как его глаза округляются, чувствую, как подрагивают руки, лежащие у меня на талии. В этом дрожании — весь он: сдержанный, привыкший контролировать каждое движение, но сейчас потерявший опору под ногами.

Я встаю на цыпочки и тянусь к его губам. Но сама не справлюсь, он высокий, а я маленькая. Притягиваю его навстречу. Он поддаётся, но медленно, пробуя на вкус этот новый для нас расклад.

Он позволяет мне его целовать. Именно я веду, а он догоняет. Обычно всё наоборот: он дирижёр, я послушный инструмент. Но сейчас я главная. В этом есть что‑то пьянящее: ощущать, что могу задать темп, могу вести его за собой.

Он слегка отстраняется и шепчет мне в губы:

— Девочка моя. Любимая, желанная… Как же ты мне нужна.

Теперь моя очередь удивляться. Это, конечно, не моё прямое «я люблю», но и такого признания я никогда от него не ждала. В его голосе едва уловимая, непривычная мягкость, почти уязвимость.

— Мой ангел, моя красавица… — продолжает он, осыпать меня комплиментами, каждый из которых запечатывает поцелуем.

Потом поднимает меня вверх. Я обвиваю его ногами, и он несёт меня в спальню. Тут всё пахнет им — древесными нотами, лёгким шлейфом одеколона, теплом мужского тела. Это его дом, его берлога, его укромное место.

Как часто тут бывают гости?

Почему‑то в этот момент чётко понимаю: нечасто.